История про зубы ⁠ ⁠

По вечерам, когда спать совсем не хочется, но вроде как надо, крутили разные интересные фильмы. В тот раз показывали ужастик, в котором у героини начали выпадать зубы. Меня это очень напугало.

Когда молочные зубы стали шататься, я впала в отчаяние. Я думала, что пришел мой конец, я скоро умру, ведь в фильме так и было. Я ежеминутно трогала языком все вызывающие подозрение зубы, и трогала, и трогала. Пока, наконец, не стало понятно, что их так только расшатываю. С ужасом следила как передний зуб шатается все больше, пока он не стал держаться на ниточке. Это был ад, а главное, маме сказать было страшно.

Когда он наконец отвалился, я в слезах и соплях принесла свой зуб, а мама вместо того, чтобы отругать, объяснила про молочные и коренные.

22.4K постов 22.3K подписчика

Авторские тексты с тегом моё. Только тексты, ничего лишнего

1. Мы публикуем реальные или выдуманные истории с художественной или литературной обработкой. В основе поста должен быть текст. Рассказы в формате видео и аудио будут вынесены в общую ленту.

2. Вы можете описать рассказанную вам историю, но текст должны писать сами. Тег "мое" обязателен.3. Если ваша история, частично или полностью является выдумкой - желательно наличие тегов "рассказ, истории".

4. Сообщество - не место для выражения ваших политических взглядов.

А мама вместо того что бы отругать, показала фильм "Муха"

У меня проще было.Просто бежал и споткнулся и упал ротом на порог прямо.Порогу хоть бы хны ,а зубов минус четыре.

А всего-то стоило, что вовремя объяснить. Хз.. меня в детстве водили к стоматологу, так что все тонкости я знала.

Коренные тоже первое время молочные. Молочные и постоянные.

Жизнь и дылка. А почему не раньше?⁠ ⁠

Друзья, всем привет!

Сегодня хочу с Вами поговорить на тему, почему мне родители не исправили прикус раньше, в детстве. Ведь тогда проще.

Очень многие задавали мне этот вопрос.

Предупреждаю сразу: тема ёмкая, буков много. Простите.

Жизнь в наших реалиях такова, что не все родители одинаково хорошо относятся к своему ребёнку. Нет, я не хочу говорить ничего плохого о своих, родителей не выбирают и я благодарна им за всё, ведь благодаря пережитому я такая какая есть.

На самом деле по истории моей пока ещё не долгой жизни уже можно писать мемуары, но сейчас речь не об этом)

История моих зубов не менее интересна)В детстве у меня уже были заметны отклонения с челюстью. Наверно уже в саду, лет в 5. Затем клыки росли неправильно, как у вампира, причём поверх молочных были коренные. Молочные выпадать не хотели (как и все зубы - ни один сам не выпал!). В итоге молочные были удалены. Коренные оставались пока вампирскими. Затем у меня перестал закрываться рот, зубы смыкались неправильно и губы просто не могли дотянуться друг до друга. И да, верхняя челюсть уже тогда была узкой. И прикус совсем неправильный.Родители повели меня к ортодонту. Ортодонт изготовил мне пластинку, которую нужно раскручивать. Я прилежно её носила, расширяла верхнюю челюсть и ровняла клыки на место (единственно неправильно стоящие зубы). Клыки выровнялись. Челюсть на сколько-то расширилась, ну. И решили что этого хватит. Сказали носите капу дальше.

А капы не было. Один родитель хотел её купить, а другой не хотел. Победил тот, который не хотел.

Но не велика потеря, рот по прежнему не закрывался, прикус был не правильным. Со временем всё вернулось в исходное положение (кроме клыков) и стало ухудшаться. Родители почему-то решили, что-то типа "ну значит не судьба". Меня никто не спрашивал, насколько мне так жить удобно, или о жалобах.. А я в силу окружающих обстоятельств была довольно скромным ребёнком без просьб и жалоб, не смотря на большое количество обзывательств и травли со стороны.

И вот, я выросла. И патология выросла со мной. А, как известно, каждый сам творец своего счастья. Было сложно решиться, я долго собиралась, но я сильнее своих страхов.Хочешь что-то изменить - надо действовать.

Огромную благодарность хочу выразить всем кто меня поддерживает! Спасибо Вам огромное, я не ожидала получить настолько позитивный отклик от такого количества людей! 💜

А бонусом я с дылкой, уставшая и потрёпанная жизненными реалиями сегодняшнего дня)

Хищный банан⁠ ⁠

Давно пора было придумать нового зубастика)И я решила,что лучшая пара для клубники-это банан)да и вообще,банан-забавная штука,у меня даже носки с бананами есть :D

Последнее фото- челюсть для этого самого банана,на данный момент самая мелкая,что я делала)

Пока лепила,успела придумать ему апгрейд. есть какие-то догадки на этот счёт?)

Кстати брошь получилась очень лёгкой,за счёт фольги,всего 21г

Материалы: полимерная глина,акрил, сухая пастель,акриловый лак,фурнитура https://vk.com/foxdreamsart

Ответ на пост «На фоне историй о боли без анестезии»⁠ ⁠

Расскажу как я приобрёл и вылечил страх перед стоматологами.Мне по наследственности не повезло со здоровьем зубов и чистил всегда правильно и старался ухаживать в соответствии с рекомендациями, но путь до кабинета стоматолога с раннего детства был протоптан.Первое воспоминание начинается примерно в 5-6 лет. Начали гнить молочные дальние зубы. Закрывался вопрос в тот момент мышьяком (это было легально). Припоминаю боль после процедур, но сами процедуры под довольно сомнительной для того времени анестезии на клочке ваты болезненных воспоминаний не вызывает.Первое настоящее болезненное воспоминание начинается во втором классе. Я, как опытный пациент, совсем без страха шёл на кресло стоматолога. До дня X.Появилась потребность убрать дальний молочный зуб. Сам всё ни как не падал и начал разрушаться с болью. На перемене я пошёл в кабинет школьного стоматолога. Выждал очередь, сел на кресло, меня пристегнули ремнями и она начала методично с особой жестокостью ломать зуб и очень медленно вынимать осколки. Я не знаю сколько времени точно прошло, для меня это была вечность. Вернуться на урок я не смог, меня трясло и весь оставшийся день я провёл в медицинском пункте. Отложилось в память на всю жизнь.В результате дошло до того, что в 7-м классе я запустил ситуацию до флюса. В течении недели он рос, но боль была ничтожной в сравнении со страхом перед стоматологами. Обнаружив по запаху опухоль, которую я умело скрывал, родители, под угрозой расправы привели меня к стоматологу. Помню его удивлённое лицо при осмотре и целый консилиум из всех врачей клиники. Помню как стоматолог отдал приказ готовить операционную на всякий случай и вызвать лицевого хирурга. Мне что-то дали, дальше всё как в тумане. С последствиями мне повезло, все процедуры сделали без хирургов. Только отрывками помню ножницы, помпу для откачки содержимого, помню как меня переворачивают в кресле на бок, помню что пришлось зашивать челюсть.Начал дружить со стоматологами я только после двадцати лет. Заболел зуб, решил пройтись по стоматологиям, ходил на протяжении часа по окрестностям и подходя к стоматологии искал отзывы. Нашёл единственную, о которой не было негативной информации. Стою в раздумьях на крыльце, клиника не дешёвая. Внезапно открывается дверь, на моё испуганное лицо смотрит милая девушка, здоровается, спрашивает давно ли болит, и приглашает зайти внутрь. Я осторожно захожу, она смотрит на меня и говорит: «не бойтесь, мы всё вылечим». И тут меня отпускает, боль затихла, страх прошёл, я оставил и свои данные, дождался очень доброжелательного и улыбчивого врача, сел в очень комфортное кресло, мы составили план лечения на год и приступили. С тех пор я клиент этой клиники.Понимаю, что рекламировать клинику на Пикабу не имеет смысла. Уважаемый Виктор, если Вы это читаете, огромное Вам спасибо!

На фоне историй о боли без анестезии⁠ ⁠

В детстве все зубы мне лечили без анестезии и обычно лечение выглядело так - меня к креслу прижимает отец, а врач копошится во рту, выдирая зубы или сверля их адской ножной бор-машиной. В 10 лет мне вырвали загноившийся клык без всякой анестезии, боль была такая, что очень сильно потемнело в глазах и я сидел примерно 5 минут без единого движения и не воспринимал никакие слова врачей, очнувшись от этого столбняка я почувствовал, что вся моя одежда в холодном поту. В общем до 16 лет я вообще трясся от одной мысли о зубном. Правда потом потихоньку появилась анестезия, но мой детский страх никуда не пропал. В общем теперь все зубные врачи, которые я посещаю в Сиднее никак не могут понять, почему я при простейших процедурах, типа чистки зубов, начинаю дергаться и судорожно сводить челюсти. Все, кроме старой пожилой еврейки, которая проницательно посмотрела на меня и сказала: бедняжка, как же тебя напугали в детстве живодеры.

Семейные игры⁠ ⁠

Ребенок 6 лет: мой зуб расшатался.Мать: мы подождем пока он не выпадет наружу. Отец:

Ответ на пост «Правда из жизни»⁠ ⁠

В детстве у меня как то раз сильно заболел зуб. Вместо того чтобы отвести меня к врачу батя решил вылечить меня народной медициной - у него был знакомый шаман© который лечил боль надавливанием спицей для вязания между пальцами в определённые точки. Шамана батя звать конечно не стал, решил сам полечить так как видел как это делается - а че там сложного то как говорится) я сидел два часа со страшно ноющим зубом пока мне тыкали в руку спицей. Обезболивающее мне не давали так как вот вот само должно было пройти от шаманских манипуляций.. Но свершилось чудо и пришла мама с работы и сразу дала мне темпалгин. И боль прошла! По мнению бати из за шаманской терапии которая как раз подействовала к тому времени, в чем он был убеждён на полном серьезе) После недолгого спора родителей утром к стоматологу с мамой пошёл, зуб успешно вылечили, а к бате с болячками я больше не подходил)

Зубы треснут⁠ ⁠

Когда я был маленький, мы с мамой шли в детский садик. На улице был мороз. И вдруг она мне говорит, хватит улыбаться, зубы треснут.

С тех пор я не улыбаюсь. Никогда.

Воспоминания детства⁠ ⁠

Моей бабушке 88 лет и она не очень помнит что было вчера, но четко и в подробностях помнит свое детство, юность и более взрослые годы, а также фамилии, имена и отчества всех с кем работала когда либо. Бабуля часто рассказывает истории и своей жизни и вот сегодня вспоминала одну из них. Когда началась война, бабушке было 8 лет и она уже помогала родителям работать в колхозе. Однажды, это уже в 42 или 43 году, летом, она отправилась пасти лошадей в ночное, чтобы лошади ели траву на луговине, а не уходили в поля. И вот ночь, луг, лошади и моя бабушка, которой 9 или 10 лет. И вдруг в небе летят два самолёта: бомбардировщик немецкий и наш кукурузник и перестреливаются . Кукурузник стрелял, потом перестал и врезался в хвостовую часть бомбардировщика. От кукурузника только щепки полетели, рассыпался на мелкие части, а у бомбардировщика оторвался хвост и он упал недалеко от бабушки и ее лошадей. Какого страху она натерпелась - не передать словами. Вся деревня, а также представители сельсовета и военкомата сбежались и приехали на место крушения немецкого самолёта. Немцев вытаскивали и складывали на земле в рядок. Все были мертвы. Бабушка вспоминает что одеты они были "с иголочки" в новую красивую форму, а один был офицер с наградой в виде золотого дубового листа. Председатель сельсовета сорвал этот лист. Там же, на месте вырыли большую яму, скинули туда все тела и похоронили немцев. Двое стариков стащили немецкий парашют. Их жёны нашили себе и детям шелковые платья и рубахи. Ходили слухи что русский летчик остался жив, что он выпрыгнул с парашютом, но точно никто не знает. Место событий: деревня Ельниска на границе Ярославской и Тверской областей.

Ужасы из детства⁠ ⁠

История эта случилась совсем уж давно, году этак 1985. Я ее не помню толком, только так, какие-то отдельные картинки. Знаю эту историю в куда большей степени не по своим воспоминаниям, а по рассказам родителей.

У нас перерыли дорогу, то ли трубы меняли, то ли еще что – была глубокая яма, ну и земля валялась то, там то тут. Мы, с прочей детворой, вокруг этой ямы, родители мои неподалеку о чем-то общаются. Итак.

Летит мотоциклист на огромной скорости, и то ли каменюка от раскопа этого ему под колесо, то ли вильнул, чтобы что объехать – не суть, слетает он с мотоцикла, летит кубарем, мотоцикл по дороге высекая искры бухается. И какая-то хрень от мотоциклиста в сторону отлетает и в ту самую яму летит, падает. Мы с детворой за той херней, что отлетела, взрослые давай помогать мотоциклисту, оттащили его к остановке, пытаются оказать первую помощь.

Мы в яме быстро нашли то, что отлетело, достаем и к мотоциклисту.

- Дяденька, вот ваш протез, - и протягиваем ему… его ногу ниже колена. А дядя в шоке, белый и невменяемый.

Рождение "Страшных историй" детворы⁠ ⁠

Приключилась эта история, когда было мне лет восемь-девять от роду. Тогда я гостил у своих дальних родственников в Тамбовской области, в какой-то небольшой, замшелой деревеньке, где из развлекух было разве что колорадских жуков молотком фигачить, потому как там этой живности было столько, что они, реально, пешком дорогу переходили, да на заборах целыми стаями сидели.

Короче скука неимоверная. И позвали меня местные пацаны побродить по пещерам. Фонарики в ту пору (а дело было где то году 1988 али в 1989) были не так уж распространены, а если и были у кого в заначках, то без батареек, потому как батарейки – это дефицит тот еще были. Поэтому покорять пещеры пошли с факелами, да с маслом отработкой в канистрочке, и небольшой такой железной плошкой, в которой намеревались вымачивать тряпье намотанное на факелы.

Итак, мы у пещеры: небольшое взгорье вдоль берега реки, поросшее травой, и, как не в скале, а в этаком земляном зеве, тьма. Если честно, было мал-мал страшновато, думалось, раз не скальное, то и юхнуться все это может на раз. Но нет, пацаны местные сказали, что это только поначалу оно вот такое – земляное, в лазе, а дальше, когда проползешь подале – там уже вполне себе все по настоящему будет – каменное, монолитное, вечное.

Полезли. В лаз действительно надо было проползать, ну мы и проползли. Взрослый человек туда разве что при дико щуплой комплекции пролезть бы смог, потому эту пещеру можно было назвать «Детским царством», даже уже чуть крупные подростки туда бы не втиснулись.

Ну что сказать… По современным меркам местечко, конечно, смотрелось крипово, но по нашим тогдашним меркам – все было прекрасно и уютно в первой зале. Белый свет, текущий из лаза, множество игрушек, кукол и всякого прочего детского скарба – это теперь такой антураж в ужастиках пользуют, а тогда, для ребенка – это осознавалось как безопасное место для игр.

Но первая зала – это же не интересно. Пошли дальше. Дальше и дальше и дальше, был там и провал, куда, конечно же, мы не совались, и был там один рукавчик, который упирался в не то что лаз тонкий, а даже меньше – трещина, просто широкая трещина, куда уж точно хрен пролезешь.

- Вот, а туда уже не ходили, только Лешка туда лазил, он вообще без башни, - начал рассказывать Стасик, самый старший в нашей компании, - такие ужасы рассказывал. Брехал конечно.

- А что сейчас с ним? – спросил я. Леху то я средь пацанвы не видал, думалось там какое-нибудь мистическое продолжение будет.

- А что, уехал с родаками в город.

- Димк, - я примерился к щели, был я хоть и не совсем малой по возрасту, но щуплостью и тщедушностью – отличался сильно, - полезли?

Димка был самым мелким в той компании. И по возрасту и по комплекции, если кто там со свистом и пролетел бы, так это он. А один бы я в ту щель бы точно не полез – реально страшно. Потому и не стал у Стасика выспрашивать, шо там за кошмарики Леха им понарассказывал, чтобы еще сильнее не запугаться.

- Полезли, - с Димкой особо никто дружить не хотел, потому как шмакодявка, а я, как приезжий, и в компаниях особенно не прижившийся, как раз все больше с этим Димкой и игрался, и он за мной как хвостик – кругом и всюду ходил. Поэтому, видимо, и решился.

Взяли мы факелы, да и полезли, а вся толпа нас осталась ждать. Щель та была не так чтобы длинная, метра четыре, ну может чуть больше, но клаустрофобией я там в один моментик чуть не заболел. Защемило так, что думал все – не вылезу. Еле как пролез, но попыхтеть пришлось.

И что же – выползаем мы в продолжение пещеры, а там – а там скукота полная – рукав этак метров в десять длинной, да и все – глухие стены, больше никуда. Ни ручейка никакого, ни там сталактитов-сталагмитов, ни еще какой шняги. Только на одной стене, а камень там беловатый какой-то в пещере, углем, скорее всего опаленной палкой факела, намалевано:

Ну ясно понятно, что за Леха тут был. И вылазить оттуда просто так – как то стремно было. Утащил я Димку в самый тупик, сели мы там с ним на каменюки, и я его спрашиваю тихо, шепотом, чтобы те – кто нас за щелью ждут, не услышали:

- Димка, а что там Леха рассказывал?

- Говорил что череп бычий тут, кости разбросаны, что вниз ступени, и рисунки всякие страшные на стенах, а вниз пошел, оттуда гул и свет, как от костра. Он вниз пошел, а оттуда зарычали, и закричали и он убежал.

- Ясно. Короче, слушай сюда, выходим, говорим то же самое, только света внизу не было, спустились, а там кострище камнями обложенное, и костей еще больше, а еще река подземная и залы большие и тоннелей куча. Я споткнулся, каменюка покатилась, в речку плюхнулась и шум услышали из тоннеля, побежали оттуда. И давай орать, когда обратно лезть будем. Понял.

- Понял. А нам поверят?

- Пусть ползут проверяют, если не поверят.

На прощание моим факелом начертали на стене пещеры, ниже надписи «Сдесь был Леха», свое: «Здесь были Паша и Дима». Я бросил свой факел там же, в пещере.

Короче обратно мы по щели протискивались с криками и орами, Димка пролетел щель едва ли не пулей, следом я вывалился – грязный, и, как выяснилось, когда на божий свет выбрались, драный. Вся пацанва за щелью – молодцы, не разбежались, все с каменюками в руках, у всех рожи ко всему готовые – отличные пацаны!

Как я выпал из щели, так и дали стрекоча на улицу, ползком в лаз – и мы у реки, и солнышко светит.

- Пацаны, что там было? – спросил Стасик, ну мы им всем свою историю наперебой и задвинули. Спросили, конечно, может де, ребятки, брешете?

- Иди, и сам посмотри, - обиженно заявил я.

- Да, идите, и сами проверьте, - так же обиженно и чуть испуганно заявил Димка, на меня глянул, мол де а вдруг полезут?

А чего бояться – они туда просто не протиснутся.

Короче Димка стал вхож в компанию старшаков десятилетних, ну и у меня статус резко скакнул вверх, и стали меня звать на всякие авантюрные дела – окончание лета стало куда как интереснее, чем ожидалось. Но это уже другие истории.

Сам себе дантист⁠ ⁠

Когда я был маленьким, до смерти боялся стоматологов ("удачный" опыт удаления и сверления). Но настало время, когда молочные зубы начали сдавать позиции и потихоньку выпадать. Как-то раз я сам расшатал и вытащил хлипенький на нижней челюсти, хоть он и здорово болтался. Для родителей это был повод одарить меня, ведь не пришлось идти к стоматологу. И презентовали мне сундучок Милки Вэй. Примерно такой:

От этого поворота я здорово подвис, ведь по ощущениям, профит десятикратно превосходил усилия. Так началась моя карьера самостоятельного зубодёра. Если мне не изменяет память, в поликлиниках удалили где-то три зуба. Остальные я выкрутил и выдернул себе сам. Я, простите, уже озверел от жадности и планировал преподносить своим зубным феям сразу по два зуба за два Киндера или сундучка. Доходило до того, что родители велели мне остыть и перестать трогать зубы, если они не шатаются. И не шатать нормальные, праздно смотря мультики.В итоге, мне пришлось охладить пыл и сократить "добычу" зубов. Тем более, что задние были упрямыми, на чём сказывалось их здоровье. Но в следующий раз я был у стоматолога уже с коренными зубами. Иногда вспоминаю это забавное время, когда я организовал маленький бизнес по торговле собственными зубами. Можно даже сказать, что когда-то я был бизнесменом)

Самый ужасный ужас в детстве⁠ ⁠

Самолет на бычьих ногах. Страшилка из пионерского лагеря (по просьбам к посту Как октябрята на кладбище ходили)⁠ ⁠

Обещанная история о самолете с бычьими ногами (по просьбам желающих из этого поста Как октябрята на кладбище ходили).

Ребят, история, которую я обещал вам рассказать – несколько коротковата, поэтому, для начала я вам выдам фантазию на данную тему в некоторых традициях те самые страшилки, а уж в финале дам саму страшилку.

Жил рядом с аэропортом, буквально в двух шагах, от него, мальчик Витя. Законопослушный пионер, отличник, да и вообще – мальчишка верный идеалам коммунизма, вечно жалеющий о том, что родился он не в героические времена революции, или же еще более героические времена Великой Отечественной войны. Аэропорт, маленький, уездный, с парой лишь взлетных полос был от него лишь через дорогу, за высоким сетчатым забором с колючей проволокой поверх него, забора, намотанной.

Витя, каждое утро, как только просыпался, смотрел в окно, и видел тот самый забор сетки рабицы, а за ним бетонку взлетно-посадочной полосы, после которой на высоком шесте чулок матерчатый белый в красную полоску, что в ветреные дни надувался, и торчал в сторону колом, указуя силу ветра, а еще дальше, через широкую бетонку, на которой разворачивались самолеты, высоким, корябающим небо шпилем, торчала башня то ли диспетчерской, то ли наблюдения.

Он наскоро делал зарядку, чистил зубы, завтракал, одевался и бежал в школу, а после, на обратном уже пути, после уроков, всегда неспешно брел вдоль забора, и все думал – как бы ему пробраться на сам аэропорт. Даже как то перелезть пробовал через забор, да только порвал свою темно-синюю школьную форму об острые шипы колючки, да едва шелковый красный галстук на той самой колючке не оставил – зацепился неудобно, едва-едва его с шипа снял, чтобы не разорвать.

Пацаны одноклассники ему завидовали. Как никак каждый день видит он самолеты, из окна на них смотрит, даже вместе с ним к забору ходили, хоть и крюк потом делать приходилось немалый, и тоже вздыхали, и тоже хотели пробраться на летное поле, чтобы самолеты поближе разглядеть. Те хоть и небольшие были, не Ту какие, а все больше кукурузники, но все же интересно. Вот только не знали пацаны одноклассники, что Вите хочется перемахнуть через забор с колючкой не по этой причине, а всего лишь из-за одного самолета, который он никогда днем не видел, да и по ночам не мог разглядеть – ночью только один фонарь у башни и светился, до взлетной полосы недосвечивая.

В особенно темные, безлунные ночи, раздавался далекий стрекот и гул самолета. Витя прижимался к темному окну носом, вглядывался, но едва-едва мог различить темный силуэт на фоне черного неба, и вдруг, резко, мимо света фонаря вышки проносилась черная крылатая тень, и потом, вместо визга колес о бетон полосы, через открытую форточку окна, слышался… цокот быстро несущихся копыт.

И ближе к утру снова звук – громкий, чихающий, нарастающий рокот раскручивающегося винта, звонкий цокот копыт, и та же тень, то первых проблесков рассвета, уносилась ввысь. Витя вглядывался в нее до рези в глазах, но не мог разглядеть. И только стоило ей скрытся, как тут же красились несмелым багрянцем облака, показывался в далеком-далеке вниз по склону край светло желтого, восходящего солнца.

Именно для того, чтобы хоть одним глазком глянуть на этот самолет, Витя и хотел попасть на аэродором.

Однажды, когда он несся домой со школы особенно быстро, спешил, чтобы влететь в дом и с порога закричать: «я пятерку по контрольной получил!» - он споткнулся об незаметный в траве камень, и растянулся вдоль забора аэродрома. Тут же и мысль: «мать заругает за пузо грязное», но эта мысль лишь промелькнула, потому как узрел он прямо под носом нечто.

Это нечто – была небольшая ложбинка, неглубокая, уходящая прямо под забор аэродрома, и если просто идти, проходить мимо, то ничего не различить из-за травы, но теперь.

Витя скинул портфель, и, как был, в школьной форме, при галстуке, пополз в ложбинку. Спина, конечно же, уперлась в трубу, но он все упирался, отталкивался ногами, тянулся, цеплялся руками. Послышался треск материи, и вот уже он, Витя, по ту сторону извечного препятствия. Оглянулся, сквозь сетку рабицу увидел и портфель свой, валяющийся в траве, и дальше, в отдалении, дом свой – вот он и внутри.

Скинул пиджачок школьной формы, глянул на его спину – шов разошелся. Ничего – это быстро подлатается, вот только синюю рубаху не стоит травяным соком пачкать. Снова пиждак многострадальный накинул, застегнулся, пополз обратно.

Ночи он ждал с нетерпением. Луну он не отслеживал, но верилось ему, раз нашел он лазейку, значит и шанс у него появится сразу, и значит ночь будет темная, безлунная, черная-пречерная, такая, что хоть глаз коли.

Стемнело, Витя припал к окну, вглядывался в ночной небосвод. Темно – ни звезд, ни луны не видать. Как был, в одних трусах да майке, подошел к двери детской, приложил ухо к крашеной ее ровной поверхности, затаил дыхание, прислушался. Ни звука не доносилось из-за двери. Тишина. Может быть мама с папой спят уже?

Не торопился, стоял так долго, что уже замерз, но так ничего и не расслышал. Тогда, как мог тихо, оделся в повседневную уличную одежду: штаны вельветовые штопанные перештопанные, футболку старую, и тихо приоткрыл дверь. Темно, шел по памяти, выставив руки вперед, пробирался к выходу. Нащупал дверь, ботинки, тихонько, чтоб не скрипнула, открыл ее и выскользнул в сени, а после и на улицу, где и обулся.

Уже через пять минут он брел вдоль забора, ногой прощупывая траву, чтобы найти ту самую ложбинку. Нога провалилась в шелестящую траву почти по колено – вот оно!

Он улегся на землю и пополз под забор. На этот раз не зацепился, не порвал ничего, и вот уже перебрался на ту сторону. Вдруг стало ему немного страшно. Он на запретной территории. А вдруг сторож, а вдруг заловят, а вдруг…

Но что теперь думать. Он пошел на свет единственного фонаря, а вокруг шепталась трава, изредка подвывал ветер и в окружающей темноте чудилось ему какое-то движение, будто следуют за ним, на грани слуха, на грани видимости некие некто. Он и сам не заметил, как сначала пошел быстрее, а после и вовсе – побежал, да так, что ветер в ушах свистел. Добежал почти до границы света, туда, где на летном поле стоял одинокий дощатый кукурузник, остановился, переводя дух. Огляделся. Все было спокойно. На фоне темно синего небо бултыхался и хлопал чулок ветроуказателя, едва слышно шелестела высокая трава. Ночь, глухая, темная ночь.

Он залез под крыло кукурузника, уселся прямо на бетонку, обхватил озябшие плечи руками и стал ждать. Время тянулось долго, и снова стало все вокруг таинственным, пугающим, да еще и кукурузник этот древний то крылом скрипнет, то струнным низким голосом понесет от его растяжек меж крыльями, то особенно громко и заполошно хлопнет трепыхающийся ветроуказатель, да так, что Витя вздрогнет, да по сторонам заозирается испуганно.

Он уже едва ли не зубами стучал от ночной прохлады, а может быть и стучал бы, если бы страх его не сдерживал, под стук зубовный особо и не расслышишь ничего, вот и держался. И снова гул низкий и тихий, на грани слуха, наверное по растяжке кукурузника пришелся особо хороший порыв ветра, но… нет – гул нарастал, приближался, и вот он уже разбился на скорый перестук-стрекот, и на холсте темного неба появилась сплетенная из мрака тень.

Гул нарастал, Витя соскочил с места, перебежал за невысокий бетонный блок, что стоял чуть в отдалении, присел за ним на корточки, выглянул.

Самолет уже было видно: широкий размах черных крыл, длинное, акулье тело его вырисовывалось чернильным мраком на темно-синем фоне, и вот он уже закладывает вираж, заходит на посадку, вот сейчас коснется взлетной полосы и… стук копыт, быстрый, скорый, дробный, далеко разносящийся в ночной тиши.

Самолет пробежал скоро пробежал по полосе, и замер в отдалении. Всего то метров пятнадцать отделяло его от спрятавшегося, замершего Вити. Видно было плохо, что там у него за шасси такие стучащие, но вот то как он стоял, вздымая то одно крыло, то другое, было похоже на то, будто с ноги на ногу переминается.

Витя даже забыл, как дышать. Только сердце его бухало в ушах, да похлопывал чулок ветроуказателя за спиной. Что же это? Что? Он и хотел, и боялся, выползти из своего укрытия, и в обход, по траве, подползти поближе, когда…

В ночи громко фыркнуло, как лошади фыркают, - Витя ойкнул громко. Заскрипело что-то, и он увидел как от самолета потянулись тени, как фигуры – черные, бесшумные, на поводках столь же черных нитей за ними, что как пуповины тянулись от них к самолету.

Тени шли на его «ой», он еще думал, что может просто в его сторону, но нет – к нему, явно к нему, и тогда он соскочил, и помчался со всех ног прочь – к свету, под фонарный столб у вышки.

Позади не раздавалось ни звука, тишина, но он знал, что тени следуют – летят по-над бетоном летного поля, прямо за ним, а может его уже и догоняют, и еще чуть-чуть – схватят, сцапают!

Влетел в круг желтого света на всем ходу, прямо на столб, обхватил его руками на бегу, и ноги вылетели из под него вперед и он бухнулся на землю, мгновенно перевернулся на четвереньки и уставился назад.

Вот они – тени за кругом очерченным светом, встали, замерли, и то ли это трава шелестит, то ли сердце бухает, но будто шепот от них исходит, шуршание, зовущее, негромкое, тянущееся.

- …витя…витя…витя… - слышал он едва-едва, и меж именем его, как шорохом присыпанные паузы, будто и тогда говорят что-то, да только не разобрать ничего. Да и то как звали его – может и в голове, от страха, у него рождалось, а может и…

Теней все больше и больше было на краю круга света, они как водой растекались вокруг, обступали, заслоняя от него далекие огоньки города, и наползала с ними тишина ватная и непроницаемая. Вот уже и едва слышно как хлопает ветроуказатель, а вот и вовсе неслышно, а вот и пропал отдаленный гул дороги, что далеко-далеко отсюда, и чей звук был так привычен, что Витя его даже и не замечал, а заметил лишь теперь, когда он стих. И шепот зовущий был все громче, и вот он уже в коконе темноты, что и вокруг света, и над фонарем нависла – замурован во мраке.

А после мрак, будто туман, вдруг развеялся, пропал и все снова стало как и было, и даже силуэта самолета того странного, что должен быть на летном поле – не видно. А видно забор вдалеке, видно горящее окно их дома, и у забора стоит кто-то, а после:

- Витя, - голос явственный, знакомый, злой и зовущий издали – мамин голос, - А ну сюда! Тоже, надумал ночью из дома сбегать! Витька! Я тебе ремня всыплю! Быстро домой!

Витя вздрогнул, соскочил было, шаг сделал, и замер. Показалось ему, что проплывают за светом какие то струйки туманные, черные, как дымок легкий, курящийся.

- Что замер! Я тебя вижу, паскудник, а ну – марш домой! – мама кричала громко, а Витя стоял недвижно. Боялся.

- ИДИ СЮДА! – рявкнуло так, что у него уши заложило, зазвенело в мозгах, - Мелкий паскудник! ИДИ СЮДА!

И он сделал шаг назад, почувствовал, как прикоснулся спиной к столбу и медленно сполз на землю, выпростал из под себя ноги, уселся. И снова мрак окружил его, закупорил все звуки, огоньки свата города вдалеке, снова тишина, снова мрак за светом повсюду.

Сколько он так просидел, он не знал. Может час, а может и все пять, но все это время он слышал тихий призывный шепот, видел как тьма кружит вокруг света, сидел и ждал. И вдруг, резко, с шипением сотен тысяч змей мрак стал плавиться, выгорать красными искристыми точками, и он увидал сквозь эту пелену распадающейся тьмы свет рассвета. Вставало солнце там, в отдалении, за горизонтом, увидел он облака на небе подсвеченные красным рассветным заревом, соскочил с места радостно, улыбаясь.

Мрак распадался, рвался, не хотел уходить – истлевал, но вот от него уже и ничего не осталось. И Витя смело шагнул вперед, и еще шаг, и еще… черный хлыст тьмы рванулся к нему, Витя резко отпрянул, повалился на спину, и хлыст, как об щит, ударился об яркий фонарный свет, зашипело, завыло в ушах, полыхнуло ярко пламенем и снова тьма. Кругом тьма – нет рассвета, чернота кругом и мрак – ночь непроглядная.

Он сидел у столба, обхватив руками колени, сидел и плакал. Уже и папа его звал, и злой сторож наставлял на него черные жерла двустволки, и собака злая, сторожевая, огромная, как медведь, мчалась на него из темноты – он не двигался, все эти мороки разбивались о желтый фонарный свет. Лишь бы только он, фонарь, не погас, лишь бы…

И он погас. Погас и тьма, торжествуя, ринулась к Вите, ринулась, обняла его со всех сторон, присосалась к нему холодом своим колючим, зашептала прямо внутри головы непонятное, и вдруг распалась – завизжала резко, страшно, так что все пропало – мысли, страх, воспоминания – такой был это визг.

И свет зари хлынул, пролился на летное поле. Витя увидел, как черные тени на огромной скорости впитывались, втягивались обратно в самолет, что в рассветном свете был хорошо видим. Огромный, тоже черный, на крупных – бычьих ногах, и будто живой, играющий мышцами, сплетенными из темноты. И даже не дожидаясь, когда последние тени втянутся в него, он, цокая черными копытами, об бетон, развернулся, поскакал по полосе прочь, затарахтел заводящийся на бегу двигатель, и он взмыл ввысь, закладывая свечку – прочь от солнца!

Но то разгоралось ярче и ярче, и уже не скрыться, не убежать, и Витя видел, как заполыхал самолет на бычьих ногах огнем, полыхнул ярким, белым светом, как сварка, и растворился в рассветном небе, истлел легким темным, едва заметным, дымком.

- Все, - тихо сказал он сам себе, но с места не двинулся, а все так же сидел, обхватив колени руками, и ждал. Чего он ждал – не знал и сам. Просто сидел и сидел, никому и ничему больше не веря.

Его нашел диспетчер, когда утром шел на работу. Мальчуган, холодный как лед, замерзший, но недвижимый, сидел под давно погасшим фонарем. Сидел обхватив колени, смотрящий в одну точку.

- Мальчик, ты кто? – спросил диспетчер, но тот не ответил, не шелохнулся.

- Мальчик, - он подошел ближе, присел напротив него на корточки, - мальчик. Ты меня слышишь?

Тот молчал. Диспетчер протянул руку, потряс мальчугана за плечо, никакой реакции. Разве что почувствовал диспетчер, какой этот мальчуган холодный, будто мертвец, да и только сейчас он понял, что это не белобрысые выгоревшие на солнце волосы у мальчугана, а то что он сед – сед как лунь, как древний старец.

- Малыш, - вкрадчиво спросил он, - ты откуда?

Мальчик посмотрел на него, и у диспетчера захолонуло сердце, взгляд мальчишки был пустой и прозрачный, как у размороженной рыбы.

- Самолет, - тихо прошептал он, - самолет на бычьих ногах.

Диспетчер накинул на него свой пиджак, обхватил, взял на руки, и понес его в диспетчерскую. Там быстренько заварил чай для малыша, позвонил в милицию. Участковый приехал быстро, соскочил с мотоцикла, скорым шагом вошел в диспетчерскую. Витя сидел за столом в накинутом пиджаке диспетчера, перед ним остывал нетронутый чай.

Вскоре и шум поднялся там – за забором, это мама с папой искали его, на шум выскочил милиционер – позвал родителей. Те тормошили Витю, звали по имени, ругались, умоляли. Но он их будто не видел.

В себя он пришел только ближе к ночи, когда его укладывали спать. И не очнулся, не пришел в себя по нормальному, а дико завизжал, когда папа выключил свет в его комнате.

- Свет! Свет! Включите свет! – орал он не своим голосом, и папа щелкнул выключателем. А после успокаивал сына, который будто только-только очнулся от жуткого кошмара.

Теперь уже Витя стал большим, вырос, стал уважаемым человеком на хорошей должности, все же хорошо учился. Обращаются к нему не иначе, как Виктор Николаевич. Виктор Николаевич женат, у него двое детей, но и по сей день он никогда не выключает свет, и по сей день ему вдруг кажется, что он все так же сидит у столба, все так же охватывает руками свои тощие, мальчишеские коленки, и ждет рассвета.

А теперь и история в том формате, в каком она звучала в пионерском лагере:

Диспетчер устроился работа на аэродром. Ему сказали, чтобы, если он вдруг задержится до темна, никогда не выходил встречать самолет, который прилетит ночью. И вот он задержался на работе, уже стемнело и слышит – летит самолет. Он к окошку – и правда, подлетает. Садится. Не вышел тогда диспетчер его встречать, только удивился.

В следующий раз задержался, и снова прилетел самолет, и видит тогда диспетчер, что самолет то не простой, а как то садится странно – цокает, а не скрипит шасси. Но и во второй раз он не вышел его встречать.

И задержался он в третий раз, и снова прилетел самолет, и не удержался тогда он, вышел посмотреть, что это за странность такая, и видит что самолет полностью черный, а стоит он не на шасси, а на бычьих ногах. Побежал он от него, а самолет за ним…

Пришли другие работники утром, а диспетчера и нет – пропал. И с милицией его искали, и у родственников спрашивали – так и не нашли его. И если ты видишь ночью самолет летящий, то знай – это самолет на бычьих ногах летит, чтобы забрать кого-то.