«И дольше века длится день». Беседа Лейлой Александер-Гарретт

Книга Лейлы Александер-Гарретт, друга и переводчика Тарковского в период съемки фильма, – это не только хронология событий, основанная на дневниковых записях автора, не только рассказ о кухне съемочного процесса, куда далеко не многим из нас доводится заглянуть. Это впечатления от встреч с талантливейшими людьми, входившими в съемочную группу фильма, включая легендарного оператора Свена Нюквиста, снявшего более сотни картин и работавшего с такими мастерами, как Ингмар Бергман и Вуди Аллен, и краткие зарисовки встреч с самим Бергманом. Но все же главное в книге – пристрастный рассказ очевидца о том, как из озарений и ремесла, из снов и изнурительного труда рождается уникальный кинематографический язык одного из выдающихся режиссеров XX века.

Мы сидим в уютном лондонском доме Лейлы Александер-Гарретт и ведем неспешную беседу.

– Фильм «Жертвоприношение» снимался в 1985 году, а книга вышла в свет в 2009 году, более 20 лет спустя. Что заставило Вас взяться за перо?

– Книга «Собиратель снов» появилась благодаря Марине Тарковской, сестре режиссера. Вообще многое, связанное с памятью Андрея Тарковского, инициировано ей, она бережно собирает архив семьи, редактирует все выходящие о брате материалы. Итак, в апреле 1987 года в моей квартире раздался звонок, и я совершенно неожиданно услышала в трубке ее взволнованный голос: «Я собираю материалы для книги об Андрее, не могли бы Вы написать для нее главу?». С этой же просьбой она обратилась и к другим друзьям и коллегам Андрея, и в результате появилась книга – воспоминание, книга – дань памяти, в создании которой участвовали люди, лично знавшие и работавшие с Тарковским. Моя глава называлась «Тайны и таинства Тарковского», потом ее разобрали, что называется, «по частям», и она в различных редакциях была опубликована в Польше, Израиле, Великобритании, Германии.

А в 2007 году я организовала в Лондоне фестиваль, посвященный Андрею Тарковскому, куда приехали близкие и коллеги режиссера: Марина Тарковская, его сокурсник Александр Гордон, Олег Янковский, Наталья Бондарчук, Вадим Юсов. Было много гостей из других стран, люди рассказывали невероятные истории, связанные с фильмами режиссера.

И после фестиваля я поняла – «пора», села и, не вставая с дивана, за два месяца написала книгу. Мой учитель по Тай-чи говорит, что научиться этому искусству на базовом уровне можно за год, а на постижение, погружение и осознание всех космических связей уходит не менее 10 лет. Вот и с книгой так: видимо, все должно было отстояться, правда, ушло на это 20 лет.

– Книга довольно подробно воссоздает хронику Вашего знакомства с Тарковским: с первой встречи в 1981 году до окончания съемок фильма. Вы вели дневниковые записи?

– Дневник я вела от случая к случаю. Но поскольку мне каждый день нужно было записывать и переводить, что, когда, как, где и с кем мы снимаем – вся эта хроника осталась. Остался сценарий и записная книжка, куда я вносила какие-то детали, смешные фразы, потому что Тарковский просил меня все за ним записывать. Он боялся упустить, забыть что-то важное. У меня был фотоаппарат, поэтому появился фотоальбом.

– А как появилось название «Собиратель снов»? Ведь оно перекликается с альтернативным названием фильма «Жертвоприношение» – «Собиратель».

– Фильм «Жертвоприношение» включает шесть снов героя, то есть, по сути, фильм – это и есть собрание снов. Часть этих снов – вымысел, а некоторые действительно Тарковскому приснились. Например, ему приснилось, что он умирает. Он увидел свою мать в образе ангела, который о чем-то его предупреждал. Проснувшись, Андрей мучительно пытался вспомнить, о чем его предупреждали, но так и не вспомнил. Я должна была играть этого ангела, но этот эпизод, как и многие другие «красивости», вырезали из сценария. А сам сон вошел в картину под названием «Петушиный сон». Немецкий продюсер, увидев эту сцену, сказал мне: «Лейла, он же предвидел свою смерть».

А сон в фильме, в котором начинается война, это даже не сон – это воплощенные страхи. Тарковский панически боялся, что может случиться война – это диагноз всего послевоенного поколения. Кстати, и Бергман, которого Тарковский боготворил, считал киноискусство «творением снов». Известна его фраза: «Фильм, если это не документ, – сон, греза. Поэтому Тарковский – самый великий из всех. Он – ясновидец, сумевший воплотить свои видения в наиболее трудоемком и в то же время наиболее податливом жанре искусства. Всю свою жизнь я стучался в дверь, ведущую в то пространство, где он движется с такой самоочевидной естественностью».

Кстати, Бергман признался, что перед каждым своим новым фильмом пересматривает «Андрея Рублева». А встреча между двумя режиссерами, несмотря на глубокий взаимный интерес, так и не состоялась.

– Как Тарковский работал на съемочной площадке?

– Это был вихрь, который увлекал всех, кто с ним работал. Веселый, искрометный – таким он запомнился съемочной группе, таким он запечатлен на документальных кадрах кинопленки, на моих фотографиях. Типичная пассионарная личность. Тарковский собой одаривал всех, придавал значимость всем, кто находился с ним рядом. Никто не мог устоять, остаться равнодушным. Это был абсолютный центр притяжения, генератор энергии, питающий окружающих от своего источника.

Позже такую же харизму, такой же сумасшедшую энергетику я увидела у Дерека Джарман, которого обожали все, кто с ним работал. Кстати, и он, и главная актриса его жизни Тильда Суинтон очень любили фильмы Тарковского – на этой почве мы и познакомились. Этих режиссеров роднило абсолютное творческое бесстрашие. И так же как и Тарковский, Джарман ушел из жизни молодым, заболев СПИДом.

Впрочем, таким мы знали Тарковского в Швеции, а в Москве, по воспоминаниям Евгения Цымбала, который работал его ассистентом на съемках фильма «Сталкер», все было по-другому: и крики, и мат на площадке, и алкоголь. Наверное, это другая традиция, традиция авторитарного «хозяйского» поведения режиссера на съемочной площадке со всеми атрибутами власти, как это понималось в Советском Союзе. Мне думается, что Тарковский умело играл эту роль.

А на Западе не было морального давления. Конечно, нельзя сказать, что все складывалось безоблачно – надо было решать проблему финансирования картины. Съемки висели на волоске, японские инвесторы проявили лояльность к Советскому Союзу и отказались поддерживать проект, так что его тревоги изъели, как червь яблоко. Кроме того, в России оставался заложником сын – его не выпускали к родителям, несмотря на многочисленные обращения к российскому правительству руководителей других государств. Это была чистой воды травля. А ведь Тарковский никогда не просил политического убежища, он просто остался на Западе работать после зарубленных в Москве сценариев «Мастера и Маргариты» и «Гамлета». В Европе ему предлагали интересные проекты. Уже был подписан контракт на постановку «Летучего голландца» Вагнера в Ковент-Гардене, в Германии он планировал снять документальный фильм о Рудольфе Штайнере, с датчанами – о Кьеркегоре. И, конечно, главная задумка Тарковского – фильм о Святом Антонии. Но не случилось.

– Чем руководствовался Тарковский, приглашая актеров на роль: выбор был рациональным или скорее эмоциональным, интуитивным?

– Процесс выбора актеров был довольно мучительным. У него были любимые типажи: Солоницын, Терехова, Гринько, Янковский. Кстати, Янковскому, которого Тарковский приглашал на роль доктора в фильме, Госкино не только не дало разрешение на поездку, но даже не показало приглашение. А Янковский видел себя в этой роли. Много позже, когда он узнал об этом, он был совершенно раздавлен.

В процессе отбора актеров на фильм мы пересмотрели в спортлайтс (альбомы с фотографиями актеров), наверное, тысячи кандидатур, и сотни из них приглашали на просмотр. Среди приглашенных была и Хелен Миррен, которая не подошла Тарковскому, он, тогда не знал, что у нее есть русские корни. В результате в главной женской роли снялась Сьюзан Флитвуд.

Тарковский всегда точно знал, что хочет получить на пленке. Это была тончайшая, как у хирурга, работа. Он проходил с актерами мизансцены: «подойди к стулу, затем к зеркалу, у зеркала поправь волосы, затем к окну, наклонись и смотри туда». В этом узоре он давал актерам свободу, но если какие-то нюансы актерской игры нарушали режиссерский замысел – все съемка останавливалась. При этом Тарковский очень редко озвучивал, что ему нужно. Он ожидал, что актер найдет тот рисунок роли, который уже сформировался у него в голове. В каждом фильме у него складывалась почти родственная, физиологическая связь с актерами и предполагалось, что актер должен считывать режиссерский замысел, его состояние. Сьюзан Флитвуд называла работу с Тарковским «балет на воде».

В Швеции другая режиссерская школа, и актеры поначалу на него очень обижались. Ассистент Керстин Эриксдоттер нередко подходила и просила меня передать Тарковскому, чтобы он поговорил с актерами. И тогда он собирал актерскую группу и разговаривал с ними на абстрактные темы: о любви, о ревности, о предательстве, об измене, о трусости, о подавлении человеческой воли. Но все эти разговоры, так или иначе, касались фильма.

– Как Вы считаете, в чем же загадка фильмов Тарковского, которые с таким же напряжением смотрятся сегодня, как и 30 лет назад? Ведь из семи его картин, по крайней мере, пять – очень личные содержательно и непростые стилистически.

– Я думаю, что работы Мастера всегда вне времени. Конечно, фильмы Тарковского автобиографичны, но рассказ о личном режиссер ведет языком искусства, при этом абсолютно раскрываясь, – только так к обнаженной эмоции можно подключить эмоцию другого человека. Многие режиссеры, даже необыкновенно талантливые, используют средства кино, чтобы завуалировать, спрятать что-то за ремеслом, приемами, эстетизмом. Но не Тарковский. Закрытый, даже скрытный в быту, в искусстве он сдирал с себя кожу, слой за слоем, полностью обнажая нервы. Эта абсолютно обескураживающая честность цепляет зрителя.

Недавно меня пригласили на просмотр «Соляриса». Сказать, что я его знаю наизусть – ничего не сказать. Но я пошла, так как представлять картину должен был Уил Селф – известный британский писатель, журналист, медийная персона. Он сказал примерно следующее: «Я в жизни любил двух женщин, одного мужчину, одну собаку и один фильм – “Солярис” Тарковского. Я посмотрел фильм, когда мне было 11 лет, и попал под его магию. На последней сцене возвращения к отцу я просто не могу сдержать слез». Фильмы Тарковского вызывают катарсис. Люди смотрят, и что-то с ними происходит. На просмотре зал был полон, прекрасные молодые лица, заинтересованная аудитория.

– Тарковский не мог не осознавать свою исключительность. Как он соотносил свой дар с окружающим?

– Он говорил, что талант – это свобода и это рабство, это дар и это ответственность, Тарковский был глубоко верующим человеком. Он понимал и принимал дар служения. Он признавался, что в личной жизни был несправедлив и даже жесток. Но в искусстве – честность, открытость и ответственность – три постулата, от которых он никогда не отступал.

– Кого из современных российских режиссеров можно было бы назвать продолжателем его традиции?

– Многие кинокритики духовным учеником Тарковского считают Звягинцева. Не могу сказать, что я разделяю это мнение. Звягинцев, безусловно, очень талантлив, но Тарковский – это кинематографический Эверест, до которого дотянуться, не то что превзойти, пока еще никому не удалось.

Справка «ЧВ»: Лейла Александер-Гарретт – киновед, выпускник Стокгольмского университета. Работала переводчиком Андрея Тарковского на съемках фильма «Жертвоприношение» (1985) и Юрия Любимова на постановках в Королевском Драматическом Театре в Стокгольме и в Королевском оперном театре «Ковент-Гарден» в Лондоне. О своей работе с Тарковским выпустила книгу «Собиратель снов» (2009) и фотоальбом «Андрей Тарковский: фотохроника «Жертвоприношения» (2011). Лейла – автор двух пьес: «Повешенный. Ночной Гаспар» и «English Brеакfast», организатор многочисленных выставок и фестивалей, посвященных памяти Андрея Тарковского. Лейла говорит: «Моя книга – объяснение в любви к этому гениальному, яркому, необычному человеку. Тарковский – это, пожалуй, самая мощная фигура, с которой мне довелось встретиться в жизни. Как сказала Маргарита Терехова: “Тот, кто попадал в его магический круг, оставался в нем навсегда”»