День шестой. Ола. 30 километров к востоку от Магадана

Представляете? Он сменил ужасного Ягоду, был предшественником страшного Берии, но по жестокости он превзошел их обоих. Горько пьющее чудовище, он лично пытал и убивал заключенных. Период большой чистки, время, когда он возглавлял госбезопасность, называют «ежовщиной». Кто знает, может быть это были самые страшные двадцать шесть месяцев в тысячелетней истории России. Последний год этого периода, 1938-ой, называют «расстрельным».

Ежов страдал манией величия психопата. Его называли кровавым карликом. Наверное, он был самым страшным монстром, которого породило человечество, а с его дочерью я пью уже двадцать шестую чашку чая.

Я знаю, что женщина живет на улице Ленина. В центральном подъезде. Я иду по лестнице и стучусь во все двери. Ни один звонок не работает, а все двери обиты непробиваемыми железными листами. Никто из жильцов не знает, кто тут рядом с ними живет, и мало кому фамилия Ежов о чем-то говорит.

У Натальи Николаевны однокомнатная квартира. Я раскладываю себе на ночь матрас в коридоре, прямо под портретом отца моей хозяйки, и выскакиваю на улицу купить чего-нибудь перекусить.

Кулинария в Оле это смесь магазинчика с деликатесами и бара очень быстрого обслуживания, где можно выпить пива или мерзкого китайского кофе три в одном (кофе, молоко, сахар в одной упаковке). С поездки за рыбой у меня осталась банка икры, но нам нужны хлеб и масло. Наталья Николаевна живет очень бедно.

Кстати, в этот момент я открываю для себя, что я еще недостаточно обрусел. «Обрусеть» это достаточно обидное слово, означающее ассимиляцию с русскими. Его используют различные нерусские народы, живущие в РФ, в отношении соплеменников, которые утеряли свой язык. Якуты, когда хотят высказать такому человеку свое презрение, называют его маргиналом. То есть это тот, кто о своей воле вышел за пределы своего социума.

Первые две недели пребывания в России одни зоны моего мозга все, что я слышу переводят на польский другим зонам моего мозга. Позже я начинаю думать по-русски. Сейчас я убедился, что этого еще не произошло.

Я покупаю масло, хлеб и спрашиваю, что у них есть из горячего на вынос. Фрикасе из языка и жаркое с луком. Понятно, что я беру жаркое. А у Натальи Николаевны обнаруживаю, что это печень. Ну точно! Русское слово «печень» по-польски означает жаркое. И из двух зол я выбрал бы себе фрикасе!

Ола - это поселок, состоящий из нескольких десятков пятиэтажек, построенных из больших плит, называемых «хрущовками», потому что со времен Хрущова в СССР строили такие дома. Во множестве дворов еще не залиты площадки для хоккея, стоят перекладины для сушки белья, но ими никто не пользуется, потому что воруют. Все заросло лопухами по пояс.

Наталья Николаевна живет в Оле, здесь она получила свое первое в жизни собственное жилье, когда в 1991 году вышла на пенсию. У неё одна дочь и шестеро внуков, из которых четверо живут с ней. Она аккордеонистка, но после инсульта уже не может держать тяжелый инструмент. Левая рука уже не летает по клавишам как раньше.

Я разговариваю с хозяйкой почти что до утра. И наконец смеюсь! До упаду, хотя в квартире холодно, как в конуре. В Оле еще не включили отопление, хотя ночью за окном мороз, тайга, заснеженные холмы. Мы сидим в куртках и шапках.

Кудрявая Наташка – ребенок номер 144

- Для меня? – удивляется Наталья Николаевна. – Шоколад? Знаете, сколько мне лет?

И оба взрываемся смехом. Она безумно заразительно смеется. Мы несколько минут не можем успокоиться, Наталья Николаевна аж начала кашлять. Она долго давится. Из груди и горло выходит густое бульканье, как будто что-то там отрывается, она берет банку из-под кофе «Максвелл Хаус» и сплевывает туда зеленый комок. Это её любимое кофе. И банки из-под него стоят повсюду в её маленькой квартире. Половина из них для бычков, а вторая часть используется в качестве плевательницы.

- Не нужны мне ваши комплименты, – хрипит она, вытирая глаза. – Семьдесят девять лет прожила, хотя страшно много курю. Но зато не пью. Совсем! А на той фотографии за вами этой мой папа. Но ведь вы знаете?

- Ну конечно. Иначе зачем бы вы ко мне пришли? Дочь Ежова. Боже, как это страшно звучит.

- Поэтому Хаютина - это ваша фамилия по мужу? – догадываюь я.

- По матери. А вообще на самом деле от её первого мужа, которого я не знала. Папа был её третьим мужем, а мама его второй женой. Они ведь не мои настоящие родители. У них не могло быть детей, и в предыдущих браках детей не было. Они взяли меня в 1935 году из детского дома. Мне было пять месяцев, а моих настоящих родителей то ли посадили, то ли расстреляли чуть раньше. Они были друзьями моей новой мамы. А когда приемного отца арестовали в начале 1939 года, меня переименовали из Ежовой в Хаютину и вывезли в Пензу, в детский дом. Панический страх я там вызвала. Мне было шесть лет, а я видела это. Только не понимала почему. Иду по коридору, а на стене календарь с портретом моего отца, ну я как закричу: «Папа!». А все воспитатели падают, как мухи, со страху. Они еще не успели снять этот календарь.

Наталья Николаевна заливается смехом и снова начинает ужасно кашлять. Пополняет банку из-под кофе, закуривает, делает два глотка кофе.

- В первую ночь, как меня туда привезли, я рассказываю о себе в общей спальне. Говорю об отце, о няне, о прислуге, об охранниках, о машинах, о наших гостях, о даче, о квартире в Кремле… Меня слушают дошкольники: пяти-, шестилетние дети, и боятся даже пикнуть. Тогда даже у детей был страх перед этой фамилией. Приходит директор дошкольного отделения, забирает меня из общей спальни и стелит мне у себя в кабинете. Я сплю там в течение месяца. Фамилия Ежова было тогда страшной. Но, как и все, я тоже была под номером.

- Боже, - выдыхаю я. – Так было в лагерях.

- У нас тоже. Я была номер 144. Рубашки, штанишки, рукавички, вся одежда и даже валенки были пронумерованы. И вызывали нас по номеру. Как в лагере. Каждый сбор, утренний, вечерний, распределение работы всегда по номерам. Я была 144-й.

- И как вам там жилось?

- Меня там ненавидели. Просто не-на-ви-де-ли. Постоянно мучали, издевались и били. Страшно! Воспитатели.

- Сначала не понимала почему, – рассказывает дочь Ежова. – Ну вот хотя бы обязательный тихий час после обеда. В спальню входит воспитательница, без слов показывает на меня пальцем, я выхожу, она зажимает меня между коленями ишипит с ненавистью: «Только пискни!». Ни за что! Без повода. Потом бьет так, что палка трескается, а я начинаю реветь, она затыкает мне рот. Приходили незнакомые люди, чтобы побить меня. Воспитатели других групп, повара, водители, ночной сторож, работники администрации… Больше всего я боялась того послеобеденного сна. Ночью было нелучше. Боже. Ведь мне было всего шесть лет. И я не знала, что случилось с моим папой. Я чувствовала, как будто меня похитили. Вырвали меня из моего прекрасного, замечательного мира и засадили в этот ад. Я в жизни не видела столько детей разом. Всегда была сама по себе. Одна. Часами, целыми днями сидела на подоконнике и смотрела на дорогу, по которой меня туда привезли. Годами не могла придти в себя. К тому же я была такая кудрявая, а они все лысые. Ужасные вши тогда были.

- И не остригли вас?

- На диво, очень долго носила моего черного густого барана. И кто хотел, дергал меня за кудри. Могли поднять меня за волосы так, что не доставала ногами пола. Никто мимо меня не проходил, чтобы не дернуть за эти волосы. Абсолютно все! А за взрослыми повторяли старшие дети. Долго меня не обстригали. Уже когда привезли этих из эвакуации, сирот войны, ну и началось, у них на голове аж все двигалось, ну и я подхватила вшей. Страшно много нас тогда сделалось. Более шестисот детей. Втроем на одной кровати спали. Ужасно. А кровать – узенькая железка, до того голодно и холодно. Страшно. Холоднее, чем сейчас у меня в квартире.

- Но ведь тогда была война.

- А сразу поле неё приезжают забирать нас на воспитание, – рассказывает Наталья Николаевна. – Приехали фронтовики в парадных мундирах, обвешанные орденами, медалями, и их жены. Нас тоже выстроили, а они выбирают себе насовсем, как своих детей, потому что у нас только настоящие сироты были. Военные. Не какие-то там дети алкоголиков. Выбирали тех, у кого личики покрасивей. Даже под одежду заглядывали и зубы смотрели. А были у нас сестры. Одна красивая как ангелок, а другая не очень. Так бывает, когда один ребенок пойдет в отца, а другой – в мать. Ну и Юльку сразу взяли, а оно говорит, что без сестры не пойдет, а они отвечают, что вторая им не нужна.

- И показывают на вас?

- Да. Тот военный склоняется надо мной и спрашивает, может ли быть моим отцом. Понятно, что нет. Никогда такого не скажу! У меня свой есть! Действительно, я была уверена, что где-то он есть, живет, скучает по мне и когда-нибудь за мной приедет.Директор сразу в крик, что я «круглая сирота!» А когда все разошлись, директриса уводит меня в свой кабинет, снимает с меня платье, раздевает догола и бьет меня этим летним платьем с рядом больших каменных пуговиц. Боже, как же больно было! Наконец ловлю её зубами за палец, и почти что откусываю его. Выскакиваю из кабинета и бегу в подвал. Там держали уголь, и была бочка с водой. Четыре дня там укрывалась. Сплю на угле совсем голая. Ничего не ем, только пью эту мутную воду из бочки. А к голоду то мы были привычные.

- И не искали вас?

- Еще как искали. Даже милицию вызвали. Слышала, как воспитатели бегают по коридорам и ищут Наташку. Они ненавидели меня, но боялись. Ведь отвечали за меня. Теперь-то знаю, что всю свою жизнь была под надзором НКВД. Если бы что со мной случилось, сразу бы началось следствие.

- Ведь тогда много детей умирало.

- Но я же не была обычным ребенком, – говорит Наталья Николаевна.

Наташа-бунтарка – синдром тьмы

- Кто вам рассказал, что вы не были обычным ребенком?

- Когда отца забрали, а меня увезли, никто из семьи не знал куда. Вся семья матери меня искала, но ни от кого не могли добиться, что они со мной сделали. Дяди и тети хотели меня приютить, взять к себе. Моя няня Марфа Григорьевна Снерагина тоже хотела. Она всю жизнь работала у больших важных шишек, а я была её последней воспитанницей.

- У неё не было проблем с госпезопасностью?

- Каким-то чудом её не трогали – говорит Наталья Николаевна. – И никогда она не переставала меня искать. Во время войны была санитаркой в госпитале. Как-то целую ночь сидела у постели немолодого солдата в тяжелом состоянии. Оказалось, что на гражданке он был чиновником в Министерстве Здравоохранения, который рассылал детей по детским домам. Они договорились, что если он выживет, то после войны, они вместе меня поищут. Так и случилось, только искали они Ежову, а я уже была Хаютиной. Начали наконец искать меня по всем маминым фамилиям. По девичьей и последующим, и так меня нашли. Как она меня любила! Сразу поехала в Пензу, а того мужчину арестовали и выслали в лагерь за разглашение государственной тайны.

- Няне ничего не сделали? – снова спрашиваю я.

- Ничего. Это очень странно. Понятия не имею, почему ей постоянно так везло. Ведь было страшно, еще Сталин был жив, которому я постоянно писала письма, чтобы отдали мне моего отца. Всегда приходил один и тот же ответ, что «реабилитации не подлежит». Ничего из этого не понимала, а старшие подруги спрашивали, не страшно ли мне. А я ничего не боялась. Ничего! А два года назад, представьте себе, меня реабилитировали?

- Что я якобы жертва репрессий. Дали удостоверение.

- Ведь вашего отца арестовали, – удивляюь, – в не вас.

- Но меня гнобили целую мою жизнь, сделали сиротой, лишили дома.

- Я увидела её во дворе. Я была уже в седьмом классе, мне было четырнадцать лет, лысая голова, как у всех, а она: «Ох же ты, моя кудрявая», - и берет меня за руку. Но иначе, не как остальные. Так как-то тепло. И пошли мы вместе. Никто меня так за руку не брал уже лет восемь. Всегда когда меня брали за руку, то чтобы куда-то или к кому-то отвести. А мы идем себе. Просто. Тогда я узнала всю правду и о себе, и о своей семье. Директор выделил нам свой кабинет, чтобы мы побыли спокойно вместе, он даже поставил там кровать, и няня жила там несколько дней. Но я уже стала другим ребенком. Такой меня сделали забитой, замкнутой, запертой в себе, дикой. Я всех от себя отпихивала, никого не любила. Даже с няней вела себя по-хамски, грубо. Она не могла поверить, что они со мной сделали. Из её сладкой Наташки сотворили такого жулика и хулигана. Сказала, что хотела бы меня взять на воспитание насовсем, но ведь я вогнала бы её в гроб. И я осталась в детском доме.

- А семья матери, отца?

- Годом позже меня приглашают в Москву. На вокзале меня должна была ждать тетя Маня, жена маминого брата, а там несчетная толпа народа, суматоха, давка, как на вокзалах после войны. Все куда-то несутся, пихаются с узлами, кричат, а я стою сбоку и жду. Ко мне подходит какая-то женщина и спрашивает, я ли Наташа, но она мне не понравилась, и я говорю, что не я. Такая вот глупая я была. И дальше стою, а как с перрона народ разошелся, она снова подходит. Что было делать? Должна была ей признаться.

- У вас не было, дорогая Наталья Николаевна, выбора, – смеемся мы всместе.

- Я была страшной бунтаркой, – рассказывает она. – Была еще хуже, чем год тому назад. Рычала на всех, как зверь, а тут вся семья моей мамы съехалась, чтобы заново со мной познакомиться. Три брата матери с женами и сестра с мужем. Моя мама Евгения Фрегенберг была самой молодой в семье. По первому браку Хаютина, по второму Гладунова, а в третьем Ежова. Ей было тридцать четыре года, когда она умерла. Во всей этой большой семье не было ни одного ребенка. У всех была такая вот проблема. А тут я приезжаю и дуюсь на всех. Говорю, что мне не нравится у них и чтобы отвезли меня к няне. Ну меня и отвезли. Больше понравилось мне в семье отца.

- Кто-то из семьи Ежова выжил?

- Да. На удивление все. Они были обычными. Здоровый, пролетарский, русский народ, простой рабочий люд. Отец тоже таким был, чувствовала себя у них как в раю, а тех я просто вообще не понимала. Так странно разговаривали, слова такие употребляли…

- Может быть говорили на иврите? – размышляю я.

- Нет, точно по-русски. Но на своем докторском. Они все доктора, в основном психиатры. Интеллигенты, культурные, в театр меня водили, на концерты, выставки и все хотели, чтобы у них была. Как я ехала к отцовским, родственники матери обижались, а если ехала к родне с материнской стороны, то уже родственники отца были недовольны. Это было замечательно, потому что раньше я никого не волновала.

- А семья матери как пережила большую чистку?

- В целом неплохо. Только одного её брата забрали. Получил десять лет без права переписки. Тетя Маня носила ему консервы, табак, сахар, а он уже давно был мертв. Ему дали десять лет и сразу же расстреляли.

Приемная мать Натальи Николаевны, Евгения, умерла в начале 1938 года, за десять месяцев перед опалой своего мужа и высылкой своей единственной дочери в детский дом. Вся её семья придерживается мнения, что её отравили в больнице, но российские историки не подтверждают этой версии, хотя считают её правдоподобной.

- Это точно не было делом рук отца, – Наталья Николаевна заходится кашлем. – Кто-то другой! Он страшно рвал на себе волосы. Я сама это помню. Был в страшном отчаянии. Семья поначалу тоже думала, что это он, но увидели, как отец с ума от горя сходит, а значит не он. Бедный папа. Мне всегда его было так жаль, потому что всегда казалось, что он чужую волю выполняет. Такой маленький, худенький. Он шутил, что боится моей няни. Она была такая огромная баба.

Наталья Николаевна показывает сохраненную няней старую фотографию. Это единственная фотография мамы Наташки, и еще одно её фото в лодке, где также сидит и её отец, нарком Николай Ежов, но няня его срезала со снимка. Она боялась хранить фотографию человека, которого Сталин лично приказал расстрелять.

Эти фотографии были сделаны на подмосковной даче Ежова.

Мы все время там жили, – говорит его дочь, – хотя официальное жилье и прописка у нас были в Кремле. У меня до сих пор в документах старый адрес: Москва, Кремль, здание 3, квартира 13. Или наоборот. У нас было четыре комнаты, а в моей комнате было огромное количество игрушек. Но наше настоящее жилье было на даче. Там была моя няня, тетя Поля - горничная, повар и официант. Перед воротами стояли охранники, а в другом доме жили женщина и мужчина, которые занимались каким-то делами отца. Мы жили там пять прекрасных лет. С поваром я увлеченно играла в теннис.

- А ваш отец в бильярд с Исааком Бабелем, гениальным советским писателем и журналистом. А все для того, чтобы вырвать его из общества вашей матери, которая в двадцатых годах, простите за откровенность, недолгое время была любовницей молодого Исаака. Будучи впрочем женой Хаютина.

- Откуда вы знаете? – хмурится Наталья Николаевна.

- Из дневников Ильи Эренбурга. Бабель тянулся к вашему дому, к вашей матери, потому что желал познать тайну сталинского террора. Это называется синдромом тьмы. Насекомое само летит в объятия смерти. Он тоже долетел. Ваш завистливый и подозрительный отец наконец приказал его арестовать. Очень многие приговоры смерти были подписаны им на том зеленом сукне бильярдного стола.

- Минуло более семидесяти лет, а я как сейчас помню маму, которая постоянно говорила: «Коля, отступи, отойди, убегай, пока еще не поздно!» Так или иначе, его бы расстреляли, но он хотя бы остался бы человеком. Но он не мог оставить Сталина. Для него это была икона. Он просто на него молился! Духу живого человека.

- Я тож ни х**. Ой, простите. Я тоже не могу уверовать. Но так говорила его семья. Потом я читала в газетах последнее слово отца на суде. Он просил, чтобы Сталину передали, что умрет с его именем на губах, чтобы не трогали его семьи и не отбирали дочь.

Наталья Николаевна вытирает глаза и нос. Она обожглась сигаретой.- Он стоял над могилой, а думал обо мне, – говорит дочь монстра.

Аккордеонистка Наталья – мокрый кашель

- А знаете, что я крещеная?

- Не может этого быть! – я на то. – Мать еврейка, отец большевик, расстреливавший попов.

- Няня все организовала. Она была очень религиозной.

Она занялась этим летом 1946 года во время первой приезда девушки в Москву. Однако она очень боялась. Всем святым заклинала Наташу, чтобы она никому не проболталась, в особенности кому-то из своей семьи, а уже на следующий день в квартире няни постучало НКВД.

- Несколько офицеров в мундирах, – Наталья Николаевна заходится кашлем. - Даже я, которая ничего не боялась, чуть инфаркт не получила. А они вежливо просят, чтобы моя няня пошла работать няней к внуку Иосифа Сталина, маленькому Йосе, который недавно родился у Светланы. И знаете что? Отказала! Отказала Сталину! Потом еще долгие месяцы жили из-за этого в страхе.

После седьмого класса Наташа подает документы в среднюю музыкальную школу, но их просто, без объяснения причин, не принимают. Как обычно её отфутболили. Так она сама о себе говорит. Отсылают Наталью в профтехучилище, в школу для рабочих, хотя она отлично училась. Потом она четыре года работает по распределению на конвейере на фабрике часов. Ей принимают в комсомол, организацию молодых коммунистов, но чтобы приняли в партию, об этом уже и речи быть не могло.

- Все из-за отца..и еще этого самоубийства…Я что-то напортачила и наш бригадир в наказание запретил мне выступать на заводском концерте, посвященном годовщине октябрьской революции. Я должна была там играть на аккордеоне. Мое первое выступление, а он не позволяет, тогда я хватаю веревку и выбегаю из цеха. За мной все гонятся, а я на бегу вяжу петлю, забрасываю на дерево, прыгаю и …веревка рвется. По всему заводу меня ведут как козу в таком виде к директору, он меня сажает на диван и как сумасшедший орет, что все руководство за меня посадили бы в лагерь. Понимаете!? За меня всегда кто-то или даже все вокруг меня были в ответе. Где бы я не жила, где бы не работала. Всю жизнь! Это ужасно, я уже никогда не могла переживать за себя, а только за тех, кто за меня отвечал. Всю мою жизнь за мной пристально следили.

В 1953 году умирает Сталин, и Наталью принимают в музыкальную школу, хотя она там больше не появлялась. О ней помнили о ней, ждали и сами её вызвали. И снова четыре года обучения и распределение, но она уже сама могла выбрать место. Выбирает Колыму. И не может объяснить почему.

Несколько недель изнурительной поездки на поездах, пароходом и на попутных грузовиках, и вот молодая аккордеонистка Наталья добирается из своей Пензы до поселка Ягодное, что в самом сердце Колымы. Было пять часов вечера 23 августа 1958 года… один год, два месяца, три недели и четыре дня прошло после ликвидации «Дальстроя», лагерного треста, добывающего золото.

- А в 10 утра на следующий день я уже на собседовании в НКВД, которое тогда уже называлось КГБ. «Ты должна себя показать, заработать, завоевать себе авторитет». Я спрашиваю, откуда они знают, кто я, а они мне отвечают, что я еще из дома не выехала, а они уже меня тут ждали. Конечно же, проходит пара недель, и все в поселке знают, кем был мой отец, ну я и подаюсь еще дальше, на Чукотку, в Певек, городок расположенный далеко на севере, и уже через неделю, вызывает меня директора нашего дома культуры. Она поражена, у неё огромные глаза, и она спрашивает меня, правда ли это.

- Даже не интересуюсь и сбегаю на остров Айон в Восточно-сибирском море. Играю там на аккордеоне в агитбригаде, агитационной бригаде, которую мы сами именуем культбригадой, то есть культурной. Ездим по тундре с концертами для колхозников, бригад пастухов оленей, чтобы у людей был контакт с культурой. Песни, декламации, скетчи… Это была моя любимая пора жизни, лучшие годы, но и в эту глушь приехали ко мне спрашивать, как я тут справляюсь. А бежать дальше было некуда. Страна кончилась.

- Не было! – Наталья Николаевна смеется и конечно же это заканчивается несколькоминутным приступом кашля. – Меня все боялись. Никто не хотел со мной жить, связываться, какое уж там замужество. Всю жизнь одиночкой, а это страшно. Когда мне было двадцать семь лет, я решила, что пусть хотя бы ребенок у меня будет. Выбрала писаного красавца, нашего киномеханика. Армянина. Добрый, нормальный мужчина, но женат. Сразу ему сказала, чтобы он не волновался, потому что я не собираюсь разрушать его жизнь. Мне был нужен ребенок, а не мужчина!

- Что люди говорили?- Да ничего не говорили. В советское время это было нормальным явлением. Была нравственная свобода. Дочка родилась в 1959 году, шестнадцать месяцев после моего приезда на Колыму. Назвала её Женей, в честь моей мамы Евгении Соломоновны. Она выросла в рабочих коллективах, в дороге, в тайге и в тундре, в транспорте и в вертолетах, которыми нас возили на концерты. Я боготворила эту работу.

- Его жена? - уточняет Наталья Николаевна. – Я не ждала, пока люди ей растреплют. Только вернулась из отпуска, пошла к ней и все ей рассказала. Страшный был скандал, но потом успокоилась, и попросила, чтобы я отдала им ребенка. Еще чего! Она не могла иметь своих. Она была директором Дома Пионеров. Клара Алексеевна. Украинка. Страшно не любила меня. А как он умер, не стало уже кого делить, пригласила меня на чай и мы даже подружились. Она недавно умерла. О ней говорили – «спереди пенсионерка, а сзади пионерка». У неё коса была до пояса и идеальная фигура.

- Вы когда-нибудь были влюблены?

- Конечно! Мой первый любимый… если бы его не было, то в жизни бы не написала ни одного стихотворения.

-Например? – спрашиваю я, а она на листочке в клеточку пишет свое жизненной кредо.

Не была ни в лагере, ни в тюрьме,Да себя сама арестовала,И живу теперь на Колыме,Куда себя сама сослала.

- Он - мое вдохновение, – говорит она. – Ангел. Пишу для него, хотя даже не знаю, жив ли он. Мы познакомились в Пензе. Он учился в политехническом. Ни одного дня друг без друга прожить не могли. И так три года. Юрка. Не умел целоваться. И красавцем не был, но я любила его безумно. Ну и кто-то все-таки ему рассказал, и мой Юрка исчез. Сдал последний экзамен и исчез. Даже не попрощался.

- Я понимаю, Наталья Николаевна, почему после школы вы выбрали именно Колыму. Не представляете себе, сколько людей мне говорило, что приехали сюда, чтобы убежать как можно дальше.

- А знаете, как называлось судно, на котором я плыла на Колыму? «Николай Ежов».