«Я живу в первой хрущевке России» Как живется в первой российской хрущевке в 9-м районе Новых Черемушек

Модерновые доходные дома, сталинские высотки и многоэтажки 1970-х годов — не просто жилые здания, а настоящие городские символы. В рубрике «Где ты живешь» The Village рассказывает о самых известных и необычных домах двух столиц и их обитателях. В новом выпуске мы узнали, как люди выживают в самой первой хрущевке страны, которая до сих пор стоит на улице Гримау в экспериментальном квартале № 9 Новых Черемушек.

Четырехэтажку по адресу Гримау, 16 считают первой хрущевкой как бы авансом: она действительно была сдана раньше всех, в 1957 году, в районе с революционной для того времени архитектурой. Всесоюзно штамповать потом начали уже другие, доработанные версии этого и соседних индивидуальных проектов квартала. Сверху накинули еще этаж: до разрешенных по ГОСТу пяти этажей без лифта. Цифра стала символической. Сейчас историки регулярно предлагают сохранить ту или иную пятиэтажку как памятник, сделать из нее «музей советского быта». «Архнадзор» призывает спасти модернистскую застройку от тотального сноса, который затеял еще Лужков. Архитектор Куба Снопек даже подал заявку в ЮНЕСКО, чтобы признать мировым культурным наследием целый спальный район Беляево. Дом 16 на улице Гримау так и стоит, пролетев мимо всех инициатив, словно забытый властями. В этом году первая хрущевка празднует свое 60-летие без единого капитального ремонта. Семья Артамоновых живет здесь уже 41 год. Мы побывали в гостях у потомков «первых переселенцев» и записали их историю.

Кирилл Руков, Дамир Нигматуллин

Однокомнатнаяквартира

Двухкомнатнаяквартира

Трехкомнатнаяквартира

Высота потолка

Площадь кухни

Санузел

Износ

по данным на 2007 год

Высота

Жилье

Изначально 9-й квартал Новых Черемушек должен был быть аккуратным малоэтажным академическим поселком — небольшие белые дома из того проекта еще сохранились на другой стороне улицы Дмитрия Ульянова, у метро «Академическая». Когда в 40-х жилищный кризис накалился до предела, было решено начать тут такое же масштабное строительство, как на Ленинском проспекте. В 1955 году Совет Министров СССР выпустил свою легендарную бумагу «Об устранении излишеств в архитектуре», и стройплощадку Черемушек, куда уже успели подвести коммуникации, выбрали для размещения как бы опытного полигона домов нового типа.

Общий проект земли взяла на себя команда архитектора Натана Остермана. Отдельные его группы разработали 14 индивидуальных моделей многоэтажек — похожих на беглый взгляд, но разных в планировке и габаритах. Все строили из разных материалов, по нескольким технологиям — панельные, блочные, кирпичные, даже из кирпичных блоков, с разной кровлей, от черепицы до обычного шифера. Уже в 1957-м в квартал заехали жильцы. Архитекторы же еще в течение года наблюдали за тем, как развивался их быт. По итогам эксперимента отобрали несколько самых удачных и самых дешевых проектов многоэтажек, которые довели «до совершенства». То есть типовыми сами они не стали: Гримау, 16, например, можно назвать только прообразом серий II-07 и 1-510, а соседний 14-й дом — прототипом легендарной серии K-7 архитектора Виталия Лагутенко, дедушки солиста «Мумий Тролля». У индивидуальных проектов 9-го квартала, кстати, тоже были блочные предшественники: сталинские архитекторы штучно испытывали новую инженерную идею — например, «ажурный дом» архитекторов Бурова и Блохина на Ленинградке или менее известные дома Жолтовского на Смоленской площади. Но они все равно получались слишком дорогими.

Остерман сразу перешел к застройке микрорайонами, а не кварталами, то есть без огромных сталинских домов по периметру улиц, снизил высотность. Это было и человечнее, и экономнее — обходились без лифтов. 100 лет — это примерный срок службы даже самых первых типовых проектов, но при условии полного капитального ремонта через 50 лет. О последнем часто забывают, почему и появился миф, что хрущевки нужно сносить через полвека. Идентичный опыт Финляндии и Германии показывает, что панельные дома при должном уходе выглядят как новые. Иногда их утепляют, и срок службы еще увеличивается. Конечно, с экспериментальными Черемушками сложнее, тут каждый дом придется инспектировать отдельно. На другой стороне улицы Гримау, напротив 16-го дома, пятиэтажки уже снесли, потому что они были типовые: первые сносные списки составляли еще при Лужкове по базам БТИ, просто назвав «сносимыми» несколько серий, в том числе и «лагутенковские» K-7. У нас есть негативный опыт лужковской реновации: например, в микрорайоне Химки-Ховрино был отличный продуманный план пятиэтажек, хорошая структура, озеленение. Этот район получил Гран-при в 1959 году на Всенародной выставке. Сейчас это все нарушено, абсолютно разные проекты повтыкали в старую инфраструктуру, получился хаос. Альтернативный пример — Wellton Park в Хорошево-Мневниках. Его тоже часто критикуют, но там с учетом повышения этажности перепланировали всю территорию, есть ансамбль. Нынешний проект реновации снова чреват агрессивным бездумным уплотнением.

Надежда Артамонова

мать, 62 года

Про семейное

Самые первые жильцы ехали сюда из подвалов Таганки. Эту квартиру, где мы живем, получала семья мужа, Артамоновы. Их старый дом уже не вспомнить, но точно рядом с птичьим рынком. Свекровь говорила, по выходным жить там было невозможно: один топот, в окне сплошным потоком ноги. Первыми переселяли многодетные семьи, не менее пяти человек: 17-я квартира, мы, Харлашины, Муратовы, Измайловы. Артамоновы переехали сюда в таком составе: бабушка, сын, сноха и трое детей, среди них мой будущий муж, Владимир. Он отучился в обычном техникуме на инженера-строителя, работал на заводе недалеко начальником железобетонного цеха. Как раз там и делали отдельные элементы панелек, перекрытия, лестничные проемы. Прописана я здесь с 1976 года, уже почти 41 год. Молодая замуж вышла. Хорошо, казалось — квартира, не коммуналка.

Прописана я здесь с 1976 года, уже почти 41 год

Ольга Кучеренко

дочь, 41 год

Папа рассказывал, что, когда он был маленьким, он на велосипеде рассекал по этой квартире и кричал: «Какие хоромы!» Это на шесть человек. Я тоже прописана с 1976 года. Сейчас ухаживаю за мамой. До этого где только не работала. Последний раз в аптеке числилась маркировщицей, а вообще наша заведующая пила, поэтому я была за нее. Это все неофициально, без трудовой.

После школы поступала в техникум на программиста, но не набрала полбалла. Мне предложили оператором, я отказалась. Пошла к маме на работу, в бухгалтерию Московского приборостроительного завода имени Казакова. В принципе, по тому же профилю, кем и хотела отучиться. Еще издевалась над мамой: мол, у тебя стаж 23 года, ты столько лет училась, а у меня зарплата сразу больше. Это было как раз в 1992–1993 годах, когда были все путчи, митинги. Мимо нас по Кутузовскому проезжали танки.

Сейчас здесь живем мы с мамой, мой муж и наши дети. Муж работает на предприятии, делает пластиковые, алюминиевые окна, противопожарные. Старшему сыну — 18, в апреле уйдет в армию. У него плоскостопие, в особые войска его не возьмут, но он хочет быть снайпером. Говорит, если понравится, пойдет на сверхсрочную. Боюсь, что на Украину отправят. Или того лучше — какую-нибудь Сирию защищать. Младшенькой 13 скоро будет, мой первомайский подснежник-дочка. Помню, все праздновали, а я в роддоме лежала. Ради детей мы разделили квартиру еще несколькими перегородками.

Про песочные стены

Ольга: Соседи все свое жилье приватизировали, но у нас пять человек живет в одной квартире, нужно же государство немного потрясти. Дом старый, когда-то с ним придется что-то делать. А зачем нам переезжать из двушки в двушку? Нас трое, плюс дети разнополые — значит, каждому должны дать по комнате.

Надежда: Понимаете, можно и дальше здесь жить, но вся квартира сыпется, стены сыпятся. Гвоздь вбить или шуруп вкрутить здесь нереально. Ремонт косметический не сделаешь. Здесь можно только наклеить что-то на стены, вбить не получится. Дочь уложила тонкую потолочную плитку, которая в «Ашане» продается, — другая просто отвалится вместе с песком. Обои все идут буграми, как их ни клей.

Ольга: Когда я отдираю старые обои, я тащу за бумагой сам цемент и песок. Клею газеты — они отваливаются. Соседи меняли окна — стояла жуткая пыль и грохот. Муж смотрит на наши окна и говорит: «Надо, конечно, сделать. Но я не представляю, как поставить пластик или алюминий на этот песок — все же выпадет, еще пришибет кого-то снаружи».

Про жизнь экспонатов

Надежда: Этот дом обещали снести еще в 2000 году, поэтому в 1999-м я продала родительскую квартиру, чтобы переехать в хорошие условия, как мы решили с мужем. Свое «отдельное жилье», на кладбище, он дождался, девять лет как его с нами нет. А я все жду. Семьи, с которыми мы здесь дружили, те, что еще с Таганки, все радовались и ждали, когда в 2000-м дом наконец снесут. Кто сходился, чтобы получить совместное, кто разводился. Все теперь на кладбище.

Ольга: Понятно, что сейчас стараются на той же площади земли строить большие красивые дома, создавать больше квадратных метров жилья. Нашу убогость нужно давно сносить, но ее будто берегут как эксклюзив. Первый дом в Черемушках, первая хрущевка! Но мы-то почему тут должны страдать?

Надежда: А мы экспонаты! Надо еще идею подать, чтобы нам за это платили.

Ольга: Соседний, 14-й дом, с деревянными перекрытиями, насколько я знаю, вообще закладывался временно как барак для строителей всего района. В итоге в 50-х годах квартиры тоже распределили, и дом сносить не стали. Там вообще жить просто страшно. Потом по его образу стали строить дома по всей Москве, их называли «лагутенки», по фамилии архитектора Лагутенко. Сам он тоже жил на Гримау, но в кирпичном доме. Номер не помню, но он первый от помойки, за гаражами. Рядом «в коробочке» жила Людмила Гурченко! А на Шверника с собачкой еще в начале нулевых гулял актер Вицин.

Надежда: Социальные активистки в нашем доме, конечно, значатся: старшая по подъезду — напротив нас, Мария Андреевна; старший по дому— Генка, в первом подъезде, но он съехал давно, а квартиру сдает. Все они просто платят квартплату поменьше и ничего не делают. Жильцов на встречи собирать некому. Если представить, что нас наконец расселили — мне все равно, что с домом будет. Мне главное дожить до смерти в тишине и покое, в хорошей квартире. Как памятник он мне не нужен. Что здесь интересного? Фонтан? В нашем квартале таких еще пять. То, что дом стоит с 1956 года? И все? Нет, у меня здесь истории нет, я ее не вижу.

Про художественный образ хрущевки

Панельная застройка — фундаментальный образ в российской культуре. Советские авторы часто ставили панельный модернизм в центр произведений. В живописи такими были соцреалистические картины Юрия Пименова и работы Антонины Ромодановской. Шостакович под жилищное строительство создал целую оперетту «Черемушки», и ее до сих пор ставят во Франции. И «Мосфильм», и «Ленфильм» снимали огромное количество лент в декорациях новых районов: достаточно вспомнить «Зеленый огонек» и «Приключения Шурика», «Осенний марафон» и даже «Иронию судьбы». Восторженный тон пропаганды исчез из творчества только в перестройку. «Осень в Чертаново» и «Трагедия в стиле рок» — кино, где советские панельки выступают в качестве левиафана, застройка давит на персонажей и загоняет их в ловушку. Внезапный всплеск ностальгических настроений в 2010-х годах снова делает хрущевки модными и противоречивыми: в социальных сетях набирают популярность тематические фотопаблики, депрессивные многоэтажные гетто до сих пор остаются классическим сеттингом для русского рэпа: свой новый альбом Хаски в феврале анонсировал клипом «Панелька».

В литературе никто не работал с этим образом дольше и тщательнее, чем Дмитрий Пригов, основатель советского концептуализма. Его прозвали «герцогом Беляевским» — по названию района, в котором он жил с 1965 года до самой смерти в 2008-м. В книге «Беляево навсегда» архитектор Куба Снопек подробно останавливается на приговском осмыслении новой архитектуры: он не приемлет негативных штампов, не считает спальные районы безликим бетоном, подавляющим человеческое достоинство: «Тема, которая часто повторяется в стихах и графике Пригова, — это избыток пространства между домами, бесконечная пустота. Пригов никогда явно не порицал просторность того нового ландшафта, в котором он жил, — скорее задавался вопросом о смысловом наполнении этой пустоты. Он полагает, что поэзия имеет право существовать не только в местах прекрасных и знаменитых, но и на безликой блочной окраине… Беляево ничем не хуже Переделкина, которое славится своими поэтами: в конце концов, муза выбирает себе пристанище не из-за славы — она является там, где захочет».

Тема, которая часто повторяется в стихах и графике Пригова, — это избыток пространства между домами, бесконечная пустота