Старинные грустные воспоминания. Детская больница. Москва. Часть 2.
Тетка в пучках и застиранной синей пижаме проводила меня до двери, достала из штанин ключ, открыла замок. Я вышла на улицу. На улице стояли папа и Муженек. Я ревела в три ручья. Или в тридцать три. Муженек немедленно побледнел, выпучил глаза: «Что такое»?! – «Нормально. С Егором все нормально». Муженек порозовел. Папа пытался вразумить: «Ты сейчас вернешься, а завтра, с самого утра, мы все приедем, мы поедет в посольство, а мама останется с тобой»… Да, да, конечно, теперь уже в какое-либо посольство ехать было невозможно. «Завтра с самого утра…»
Я вернулась в отделение. Дверь закрылась на замок.
Тетка в пучках опять приперлась. - Знаешь что, ты все-таки давай сюда свой джин-тоник. - Не дам. Мне очень все это надоело, я смертельно устала, мне на все было наплевать, кроме Егора. - Ну ты даешь! Давай, тебе говорю! - Не дам. - Да ты чë, не знаешь правила поведения в больнице что ли? - Знаю. Только что читала. Там вот ТАКМИ буквами написано: «НЕ КУРИТЬ». Там нигде не написано: «Не пить». Тетка подпрыгнула, взвизгнула и удалилась. Пообещав завтра же с утра обо всем доложить главврачу. Я представила себе завтра же с самого утра дописанный от руки к копировочному тексту «Правил Поведения в Больнице» еще один пункт : «И строжайше запрещается пить». Господи, как же мне на все было наплевать. И как ужасно было за Егора.
Что-то стукнуло в дверь снаружи. Нет, не в дверь. В дверцу «раздаточного ящика». Принесли есть. Большая очень толстая тетка в белом халате и бледно розовом фартуке опускала большой алюминиевый половник в большую алюминиевую кастрюлю, и разливала что-то желтое по тарелкам. Каша. Плюс стакан чая, с положенным поверх куском белого хлеба по 13 копеек, и квадратиком масла. До боли знакомый натюрморт.
Мой телефон к тому времени умирал. Батарейка кончалась. Почти что совсем кончилась. А из пяти розеток, присутствующих в моей палате, не работало все пять. То есть ни одна розетка не работала. И я понимала: сейчас прервется моя связь с внешним миром, и я сойду с ума. В палату подселили соседку с мальчиком.
Соседка была очень крупная, с длинными черными волосами, роста под два метра, и веса килограмм под сто. Мальчик тоже был довольно крупный, оживленный, с длинными черными вьющимися волосами. Весьма некрасивый мальчик. В маму.
«Тебе сколько лет? – спрашивала мама, - Во, а я в сорок три родила. А то что эти соплюшки, нарожают, и потом не знают, что делать с детьми».
Я вспомнила супер юную жену Егора, Олю, их двоих детей, Олино полнейшее знание всего того, что с детьми надо делать. Я смотрела сквозь стекла в другие палаты, видела массу «соплюшек» со знанием дела убивающихся над собственными чадами. Соседка оказалась, впрочем, сумасшедшей. Толи экстрасенсом, толи женой экстрасенса, толи все вместе взятое, или около того. «Я тебе так скажу, - говорила она мне, - Зла очень много в жизни стало, оттуда все. Все болезни. Я так точно знаю, с чего мой Аша заболел. Есть у нас такая, рооод-ствен-ни-ца. Как ни придет, вечно сглаз какой. Только наш папка обычно-то успевает снять, а тут не было его дома. Ашка спать лег, вот так вдруг, средь бела дня, а во сне вдруг как весь захрипит, пеной пойдет. Ну я сдуру скорую и вызвала. Потом уже папка-то наш пришел. Начал над ним работать, но опять же, не успел. Скорая приехала, в больницу говорят. Ну я и не знаю, зачем согласилась. Ашка-то вон, хороший уже».
Аша действительно выглядел вполне здоровым и веселым. Особенно в сравнении с Егором. Мама его заебывала разговорами и идиотскими вопросами. Я ей подарила несколько памперсов («Ох, а я не успела прихватить!»), все Егоровы коробочки с детским молоком и кефиром (я твердо думала уходить, а Егор все равно ничего ни ел, ни пил), что-то еще. Мама намекала о нехватке телефона. Телефон я мужественно не предлагала. До самого последнего момента. В последний момент все же предложила, но кратко. Мамаша, надо отдать ей должное, от предложения отказалась. Хоть на том спасибо. Отказалась также от предложенного мною джин-тоника (у меня же три банки было). «Спасибо, я алкоголь никогда не пью».
Я пошла искать врача-интерна. Юная дева сидела за столом медсестринского поста. - У меня вся семья врачи. Все друзья. Я знаю как вам тяжело живется. Пожалуйста, не обижайтесь, я вот просто хотела… Дева откинулась на спинку стула, понимающе освобождая мне поле деятельности. Я сунула под папку истории болезни, над которой она в данный момент трудилась, свернутые в трубочку триста рублей. «Спасибо».
«Спасибо», - это я сказала. А мама моя сказала, потом уже, что я дала слишком много. Что слишком много, это тоже не хорошо. Что в совдеповских условиях это может спровоцировать лишь лишнее раздражение. От «буржуйства». И дальнейшее целенаправленное вымогательство без очевидной пользы. Рассказала в качестве иллюстрации притчу из собственной жизни. Как ходили в больницу к дедушке, давали санитарке в «столе передач» рублики, и та тщательно докладывала, насколько хорошо чувствует себя дедушка. «Вот, супчика только что поел с удовольствием». Мама и бабушка знали, что дедушка находится в реанимации, только что после операции. Такие субчики…
Но дева-интерн стала мгновенно почти что мила. Успокоила, что скоро Егору сделают антибиотики. Что сразу все пойдет лучше. Что все вообще не так уж плохо, в этой жизни. Особенно в сравнении.
Сравнивать с чем было. Практически в каждой палате лежало по «бездомнику». Детишки, направленные сюда из детдома. В детдоме заболели, и сюда отправились лечиться. Почти все с «поражением центральной нервной системы». Почти все брошенные окончательно. Хотя и с фамилиями на прикрепленных к кроваткам бумажках.
Каких-либо явно выраженных, отталкивающих уродств у «бездомников» не было. Просто тоненькие очень, маленькие. Ручки – ниточки, ножки - веточки… Эдакие паучки. Ручками- ножками двигают, и похожи на человечков. «Не жильцы,» - говорила толстая медсестра.
Я бродила по коридору и не могла удержаться, чтоб не разглядывать «бездомничков». Нет, это не было voyeurisme’ом, нет. Наоборот: отчаянная острейшая жалось. До спазмов. До слез. До физически больных спазмов повсюду: в животе, в груди, в голове, в глазах…
Стояла, смотрела, плакала, благодарила Бога, за то, что дал мне таких замечательных и здоровых детишек, подыхала от отчаяние, что ничем не могу помочь этим. «Их к матерям в палаты подкладывают, что здесь со своими детьми лежат, - рассказывала мне толстая медсестра, - Некоторые матери ничего, а есть такие! Ни разу не подойдет, пеленку не поменяет. Спрашиваешь у нее: «Самой то не противно? И воняет, и вообще». - «Я сюда не чужим уродам говно мыть пришла!» – отвечает. «А правила внутреннего распорядка читала? Подписывала?» А она: «Да наплевать мне! Я за своим-то говни никогда не мыла, буду еще здесь…» Тьфу! А случается наоборот, как за собственными ходят. Одна иностранка была, так привязалась, своих детей двое, а тут все «усыновлю, да усыновлю» Усыновила бы. Не дали. Выписывалась, так плакала. Другая тоже плакала: утром ее бездомничка не обследование увезли, она просыпается -– нет ребенка. В слезы: «Что вы с ним сделали? Куда дели?» Ее успокаивают, глупую: «Ничего с ним не случилось, на обследование увезли»… Да… А эта вон, глянь, лежит барыней, ни разу, ни одного разу так и не подошла! Пальцем не дотронулась. Ни пеленку не поменять, ни бутылку с молоком подержать».
Я предложила свою помощь: «Давайте я пройдусь, пеленки кому надо поменяю». Многие «бездомники» лежали в палатах одни- одинешеньки. «Да нет, не надо, мы сами справимся». Ничего невозможно сделать, даже помочь хоть в чем.
Батарейка в телефоне кончилась. Я пошла на «пост», отыскала подкупленного интерна. Попросила разрешения подключить телефон к какой-нибудь их розетке. Милая барышня проводила в ординаторскую, показала розетку. Я спросила, где бы тут покурить. Барышня проводила. Постояла со мной же, покурили, поговорили. «Завтра Вас с утра врач посмотрит. У нас замечательная врач, Ирина Николаевна Любезная. Очень квалифицированная. Вообще, наша больница одной из лучших считается…» Я спросила про «бездомников». «Надо понимать, это как бы не люди. Половина из них у нас хронически лежит. Мы их только выпишем, они немедленно возвращаются. Это все неизлечимо…» - А у вас нет чего-нибудь типа фонда для пожертвований? Что-то в этом роде? Я бы хотела оставить немного денег, чтоб для этих детишек… - Нет, фонда нет. Вы знаете, мы, при всей нашей бедности, все-таки все необходимое получаем. И если им надо какое-то особое лекарство, мы его выбиваем.
Интерн ушла. Я еще постояла. Возвращаться в «бокс», понятно, желания особого не было. Егор пока спал. А тут окно на улицу. Блин, ну почему нельзя открыть окно в палате?! Здесь хоть воздух есть. Дышать можно… А там Егор, да еще в духоте такой…
Уже уходя столкнулась в коридоре с девушкой -«мамашей». - Вы не знаете, где-нибудь здесь можно покурить? - Там, - я мотнула головой, - Показать? Показала и сама осталась. Еще покурили. Потрепались. - У меня клаустрофобия, - говорила юная мамаша, - Я не могу в этой клетке сидеть. Я вообще там сейчас рехнусь. Еще никто из моих дома и не знает, что я здесь. И телефона нет. Они тут записки предлагают писать. Мои вообще рехнутся.
Я старательно начала думать про три, если не пять, долларов за единицу разговора с моего «мобильника». И про то, что здесь пять этажей, по километру каждый, – и все без телефона. И еще про то, что позвонить всем очень хочется. И я мужественно зажала свой телефон в кулак. В кармане. - Может хоть свекор чего скажет. Хотя он скажет! Сам небось ни хрена не понял. Идея о свекре, который хоть что-то может сказать неосведомленным родственникам несколько смягчила угрызения зажимчивой совести. Может, действительно, свекор чего и скажет, он же присутствовал при прибытии и отбытии «скорой». А у меня телефон один. И каждая единица времени… - Блин, ну надо так попасть. У юной девы был сын трех лет, и у сына был понос. Самой деве лет было примерно тринадцать. Ну может шестнадцать. Маленькая, худющенькая, симпатичная, глупенькая.
Возвращаемся в коридор. Навстречу толстая медсестра: - Вы где были?! Чего это там делали. - Курили, - отвечаю я. - ЧТООООООООО.
ГУЛАГ с примесью детского сада. Впрочем, это примерно одно и тоже. В определенном историческом контексте. И как же я от всего этого уже устала! И какая же это все чушь! Бред. Идут по коридору две «мамаши», и некая толстая тетка вдруг начинает на них орать. - Ах вы хабалки! Я вам щас покажу, «курили»! А ты, - тетка навалилась На девчушку всей своей плотью, запихала в палату, - Я тебя вааще щас здесь запру! Ты у меня еще выйдешь!
И ведь действительно - достала из надорванного кармана халата ключ, и заперла барышню- мамашку в ее «боксе». Действительно – руками, пинком под зад, физически, – затолкав ее в сей «бокс» насильно… Меня куда-либо толкать тетке в голову, на ее счастье, не пришло. Видимо, у меня все-таки не тот вид, чтоб меня толкать и запирать. Особенно теперь.
Запирать в «боксе» было на самом деле преступно. Поскольку ни одного ни звонка, ни шнурка для вызова (случись что) медперсонала в данном «боксе» не было. И не предвиделось, как я понимаю. После тщательного изучения «бокса». И в коридоре вот так запросто тоже ни одного медработника из-за своего бутырского стекла не приметишь, симафорскими размахиваниями рук не привлечешь. Ни доорешься, ни достучишься. Их здесь вообще, всех местных медработников, когда надо ни с одной собакой не найдешь. Особенно когда серьезно и срочно надо. Зато уж если по своим личным делишкам куда вдруг «из бокса» отлучился, так тут же собачий окрик: «мамаша, кудааааа. » - В холодиииииииильник, - отвечаешь…
Вернулась в палату. Немедленно появилась та сестра, в пучках, что «принимала» меня сюда. - Знаешь что, ты давай все-таки твой джин-тоник. Где он у тебя? - Здесь, - с великим удовольствием ответила я, показывая а живот. - Ах, выпила все-таки! - Выпила. - Ну тогда давай сюда твои йогурты. Они вздулись. - Конечно, - ответила я, и мы на пару отправились к пресловутому холодильнику. - Рыбу вы тоже можете съесть, - не без ехидства и более чем членораздельно выговорила я тетке, протягивая йогурты и упаковку копченой лососи (или чего там), что «собрала» мне моя заботливая мама. - Давай, давай. Сейчас все выкинем. – Тетка явно поджидала меня у палаты с целью «конфискации». Время по ординаторским как раз было обеденное. В смысле ужина…
Ночь все-таки настала. Егор спал. Постанывая и просыпаясь. Наружу выползли тараканы.
Тараканы тут не бегали. Они ходили. Они расхаживали. Они тут были хозяевами. Их и днем-то были толпы, теперь…
Днем я еще вздрагивала и била их кроссовком. Что было не сложно – как я уже сказала, они тут не бегали – ходили. Вразвалочку. У них здесь такого защитного рефлекса не выработалось: бегать. В щели прятаться. Им здесь это не надобно. Быть может даже вредно. Быть может, если бы они тут еще бегали, да прятались, и вовсе бы не погибали под случайным башмаком, их бы демографический дисбаланс просто бы превзошел всю общую площадь всей больницы?
По крайней мере к вечеру стало ясно: никаким кроссовком ситуации не поправить. Только грязь разводить. Если тут вообще возможно говорить о какой-то грязи…
Оставалось только топать и стучать по стене. Чтоб стряхнуть.
Внимательно осмотрела постель Егора. Подумала о каких-нибудь баночках с керосином, чтоб ножки его кроватки в них поставить. Скинула жирного таракана со своей простыни. О «ложении» спать не было и речи.
Но голова падала. Две ночи без сна (и все предыдущие в страшном недосыпе), весь этот кошмарный день, весь этот плач и рев без перерывов… Я все пыталась удержать голову от падения, не спать, охранять, а потом вдруг вздрагивала, широко раскрывала глаза, видела стену перед собой, и на ней тараканов пять – шесть разом. Колотила по стене ногой. Тараканы кое-как уходили. Я разглядывала постель Егора. Вроде никого. Я садилась, старалась раскрыть глаза широко-широко, чтоб не закрывались, старалась не падать головой, не дать тараканам заползти на Егора… И все по кругу: вздрагиваю, широко открываю глаза, прямо перед глазами, сантиметрах в трех, на простыне, вижу огромного жирного таракана с шевелящимися усами…
Егорова кровать стояла посредине палаты, не прислоненная ни к одной из стен. Может это ее и спасало.
Поколотив еще по стенке ногой, потопов и тщательно осмотрев подступы к Егору, пошла курить.
Ночная больница. Как коридор купейного вагона, ночью. Странно. И немножко страшно. Вместо привычной суеты – закрытые двери. За дверьми чужие люди. Все спят. Ты – нарушитель. Нарушаешь то, что делают все. Ты совершенно один, и при этом - на людях. Один – но ощущаешь себя на сцене. Один – в помещении переполненном чужим присутствием. Эффект фильмов ужасов: вроде как никого нет, но камера-то откуда-то за тобой наблюдает… Наверное потому так жутковато и получается, среди ночи, хоть в поезде, хоть в больнице… Причем в плацкартном или сидячем вагоне такого не происходит: там людей видно, и никакой мистики …
Покурила. Вернулась в «палату». Пошла мыть руки. Раковина. Включила воду. Из дырки слива рассыпалось десятка два тараканов, одновременно. По белеющему в ночи кафелю, из черноты сливной дырки, одновременно в разные стороны, со скоростью распадающегося на составные шарика ртути, десятка два больших черных тараканов. Такое я видела только в кино. В тех самых фильмах ужасов, из которых только что привел ночной больничный коридор… Я вымыла руки, и они стали еще грязней. Тошнило. Повсюду мерещились тараканы. Повсюду НЕ мерещились. Они ползли по ногам, спине, животу, рукам, забирались на голову. И голову наполняла та тупая тяжелая боль, что всегда возникает на третьи сутки без сна…
Ночь так и прошла: я таращили глаза на Егора, охраняя его от нашествия тараканов, и как только, вздрогнув, отрывала глаза, прямо перед взором шевелился таракан. Много тараканов. Не на Егоре. И было очень жарко, и было очень душно, футболка липла к спине, и совсем рядом издавало различные звуки большое тело соседки.
Утро воспринялось освобождением. Во-первых, тараканы в массе своей ушли, во-вторых, не надо было больше лежать и думать о том, что надо спать. Тут как раз и заснула.
Спать не дали. Градусник, лекарства, медсестра с утренними наставлениями, вещи прибрать, стол освободить, в тумбочку все попрятать…
Егор при виде медсестры немедленно принимался ужасно плакать. Знал, что сейчас будут колоть. Извивался, обхватывал меня за шею, пинал сестру ногами. Сестра несколько раз промахивалась, роняла шприц, оставляла иголку в попке с выбитым из рук шприцом. Тогда Егора приходилось колоть еще и еще раз, и уже никто точно не мог сказать, сколько именно лекарства ему вкалывают. Какой-либо «техники» по «уколам» маленьким и несчастным Егорушкам, ни у одной из сестер не было. Попка Егора уже представляла собой две истерзанные сливы, в шишках и кровоподтеках. Егор «болел» менее суток. Сестра нарисовала «йодную сеточку». Чтоб «абсцесса не было».
Выдали пузырек. По виду из-под зеленки. Или из под таблеток валерианки. Или любых других таблеток. Маленький аптечный пузырек. Предложили «собрать в него мочу».
Что бы что-либо «собрать» в такой пузырек, его необходимо ровно в момент писания подставить под струю. У Егора пиписька больше, чем весь этот пузырек. Но Егор не писал. Его памперс после ночи был практически сухим (обычно памперс аж булькает от переполнения). С утра же Егор вообще не писал. И не пил. Я сказала сестре, что надо бы поставить капельницу. Сестра ответила, что это компетенция врача. Врач должен был прийти на обход к десяти часам. Времени было шесть (утра). Или семь. Егор все больше и больше походил на обмякшие листья салата, провалявшегося на дне холодильника недели две.
Сестра ругалась, что я не сдаю анализ. Я пыталась залить Егору в рот хоть пять капель воды. Температура, как и вчера, каждые два часа поднималась до сорока, я звала сестру, она делала укол жаропонижающего, и Егор устал плакать. Если бы у меня не было моего градусника, меряющего t° мгновенно, не знаю, как бы все обходилось. Егор ни за что не будет сидеть по пол часа с ртутным градусником под мышкой (во Франции такие градусники запретили). А единственное, что я твердо в тот момент знала, это то, что ни в коем случае нельзя давать t° подниматься выше 40 С°. Я не давала. На прочее положение вещей это никак не влияло.
Зато соседскому мальчику помогло. Пока его мама сокрушалась об отсутствии в больничном меню котлет и больших кусков жареного мяса, а также размышляла о людской злобе и сглазах, мальчик стал слегка красненький лицом, и синенький ножками. «Да он весь горит!» – удивилась сама соседка. Я потрогала ноги. Холодные. Померила «температурку» . Сорок. Мать мальчика охнула. Пошла искать сестру.
Я попыталась помыться. Ванна, как было сказано, стояла посредине «ванной комнаты», на постаменте. Покрытая сомнительными подтеками и пятнами, при воспоминании о которых меня даже теперь тошнит. Резиновых тапочек у меня не было. Вообще, кроме кроссовок ничего не было. Но надо было вымыться. Обязательно. На улице, напоминаю, было очень жарко, в больнице липко и душно. Я старалась не смотреть куда ставлю ноги, и представила себе скотный вагон с зеками, отправленными в Сибирь (в Казахстан вернее). Вот так, жили себе люди, не замечали, ни белья своего на своем диване, ни воды из крана, ни крышки унитаза. И их вдруг взяли, выдернули из их жизни, бросили в грязь и вонь, лишили малейшей возможности чего бы то ни было. Сходства с ГУЛАГом добавляли стела «боксов». Я стояла нагишом на обозрение всего длинного коридора. Наблюдала, как в соседних «боксах» молодые мамаши пытаются разговаривать друг с другом, прильнув вплотную к стеклам и неприлично крича. Другая мамаша валялись уткнувшись лицом в стену, обхватив руками подушку, положенную на уши: в люльке у двери отчаянно раскрывал рот меленький «бездомник». Собственный ребенок «мамаши» стоял в своей кроватки и с удивлением смотрел на плачущего паучка. Еще где-то кто-то присел над унитазом. Или менял пеленки ребенку. Или мыл «ветошью» пол… Я поливала себя из душа теплой гадкой водой, пытаясь дождаться, когда она похолодеет. Вода не холодела. На улице уже с утра было 30°C. Гнусная ванна не спасала.
Обнаружила, что вчера, впопыхах, не взяла из моих чемоданов ничего для себя самой. Ни трусишков чистых, ни дезодоранта. Пошла искать сестру. Попросилась быть отконвоированной в «санотстойник для матерей». Медсестра, все та же, в пучках, пообещала зайти за мной, как только у нее время появится. Что произошло, разумеется, не скоро.
Под хищным взглядом «сестры» я копошилась в моих сумках, искала нужное. «Какой хороший у тебя дезодорант. Дай мне побрызгаться». Я протянула мерзкой тетке дезодорант, дав себе слово ни за что, ни под каким предлогом, ей его не «дарить». Тетка вцепилась мертвой схваткой. «Я тоже себе такой раньше покупала, но теперь он стоит очень дорого». Я молчала. «Хороший дезодорант.» - Я не могу Вам его подарить, у меня другого здесь нет, - сказал я, пристально глядя тетке в глаза. (Потом другая сестра тоже вдруг начнет изливаться комплиментами по поводу этого дезодоранта, и мне вспомнятся грязные голодраные монгольские дети пустыни Гоби, протягивающие грязные ручонки под окнами нечаянно остановившегося на их станции поезда с западноевропейскими пассажирами, и отчаянно выклянчивающие у них чего угодно).
А еще все и повсюду (здесь, в Москве) говорят о мизерности своей зарплаты.
Сестра в пучках ушла домой. Смена кончилась. Заступила другая. Рублей у меня больше не было (были, но крупными бумажками). «Башлять» никому не хотелось. Знала, что все равно сейчас отсюда уйду. А потом хрен его так сразу поймешь, кому надо платить, и за что – много их тут, в белых халатах, шляется…
Принесли завтрак. Все та же тетка в розовом фартуке, что и вчера. Тетка позвала меня, и попросила вымыть «за собой посуду». Почему именно «за собой» я не поняла. Я ни к какой посуде не притрагивалась. Эту посуду как принесли вчера вечером, так он и стояла. Со все той же кашей, тем же чаем-компотом, под все тем же хлебом-маслом. Потребить это внутрь даже мысли в голову не приходило. Соседка, впрочем, пополам с сынишкой съела. Я предложила тетке с кастрюлей мне вообще ничего никуда не наливать, чтоб посуду понапрасну не пачкать. «Вы что, совсем ничего есть не будете?» – «Не буду». –«Ну ваше дело».
Пришла наконец врач. Увидела на тумбочке у Егора его бутылку с водой. «Почему это у вас домашние бутылки?!» Врач оказалась весьма лаконичной. Ни прибавив к высказанному ни звука, она резким движением взяла бутылку, резко вышла из комнаты, резко вернулась. «Голиков кто?» – «Мы».
Врач села за стол, начала задавать, - все также лаконично, - всевозможные вопросы, соседка отвечала распространенно. «Какими болезными болел ребенок?» - «Да он вообще здоровый у нас. Мы его с самого раннего детства и обливанием, и муж у меня сам по врачебной части…» – «Краснухой болел?» – «Болел. Это, знаете…» – «Ветрянкой болел?» – «Да, это…» – «В семье патологии есть? Болезни?» – «Нет. Только одна из теток раком болела. Но это она сама виновата. Знаете, пила, курила, гуляла. Вечно по ресторанам, мужей…» – «У Вас лично какие-либо заболевания есть?» – «Нет, никогда. Я, знаете, никогда не пила, спиртного вообще в рот не беру…» - «С ребенком что было?» – «Не знаю, может я его яичницей много накормила…»
Я вспомнила о своем джин-тонике.
Врач посмотрела соседского мальчика. Ушла. Мне не сказала ни слова. Я выскочила в коридор, догнала. «Вас посмотрит другой врач, попозже».
Вот. А я здесь себя только той надеждой и грела, что хоть не напрасно мучаюсь, что хоть чудо- замечательный доктор Любезная Егора полечит. Любезная оказалась не любезна.
Выдали местную бутылку. Инфекция! Ничего своего здесь нельзя. Мне об этом, конечно, та сестра, в пучках и пижаме, что меня «принимала», и раньше говорила, но поскольку к ней также, как и к интерну, был применен давний дедовский способ бесплатной медицины, то она, как и интерн на мое курение, на все «закрывала глаза». Предупредила только, чтоб я сама все свое прятала. Я и прятала. Но именно в тот момент, как пришла врач Любезная, Егор вроде бы как изъявил смутное желание чего-то попить. Не вышло.
Инфекционная бутылка выглядела в точности также, как и сто, я думаю, лет назад. Толстого стекла, с узким горлышком. На горлышко надето нечто, более всего напоминающее огрызок от клизмы. Вываренное и отмоченное в хлорке на протяжении последних трех поколений. Я попыталась вставить это в рот Егору. Егор было, от доверчивости и наивности, даже открыл рот, но тут же закрыл и выплюнул. После этого он уже ни капли ничего не выпил.
Я отправилась на кухню. Видела, что другим детишкам раздают молоко. Думала, что может хоть вкус молока отобьет отвратительность бутылки, и Егор хоть сколько-нибудь глотнет.
На кухне орудовала не толстая девица безмерно утомленного вида. Я попросила молока. «У вас взрослый стол!» - «. » – «У вашего ребенка взрослый стол!» - повысила голос утомленная девушка. Так иностранцам, не зная их языка, не отягощенные полиглотством аборигены стараются объяснить самые элементарные вещи, выговаривая их все громче и громче, и по складам. Еще так разговаривают с дебилами. Я, в глазах девицы, была явным дебилом. «Вам кашу давали?» – «Эта каша – ребенку?» – изумилась в свою очередь я, - «Мой ребенок не умеет еще такое есть!» – «Ему сколько лет? 19 месяцев? Взрослый стол».
Еще один эффект «bouche bée». Охреневаешь от… В общем, человеческое сознание (рассудок) всего этого осознать не может.