Михаил Шемякин: «Мы, художники, портим вкус народа»

Михаил Шемякин — культовая фигура в российском искусстве. Советский художник, вынужденный покинуть страну в начале 1970-х, встретился с ELLE несколько лет назад в галерее VSunio, где в рамках выставки «НОЭМЫ» была представлена одна из его работ — «Путник». Осматривая вернисаж, знакомящий посетителей с работами 16 художников, в числе которых легендарные Кандинский, Писсарро и Сутин, русский художник и скульптор с американским гражданством, о котором его лучший друг Владимир Высоцкий писал: «Гений всех времен, безумец и повеса», рассказал об эмиграции, коррупции в искусстве, свободе слова в современной России и роли художника в жизни народа.

ELLE Вас называют российским и американским художником. Как определяете себя вы? Художником какой страны вы считаете себя сейчас?

МИХАИЛ ШЕМЯКИН Я всегда позиционировал себя как русского художника. Всегда подчеркивал, что принадлежу к русской школе и считаю, что это довольно достойное звание. Что касается моего бытия, то я американский подданный, и кроме американского паспорта никакого другого у меня нет. Когда я встречался с Путиным, он мне сказал: «Я знаю, Миш, что ты американский подданный. На сегодняшний день не имеет никакого значения, какой у тебя паспорт». Уж если сам президент России мне такое говорит, наверное, я могу его послушаться, верно?

ELLE За кого вы голосовали на выборах президента США?

М.Ш. Великой симпатии к Хиллари никогда не испытывал, но свой голос отдал за неё. Она прежде всего серьёзный профессиональный политик.

ELLE И как вы отнеслись к результатам выборов?

М.Ш. Так же, как и все здравомыслящие американцы — совсем не в восторге. Для России Трамп — новая и малознакомая фигура, а я 30 лет, живя в Америке, наблюдал за «прыжками и гримасами» этой довольно скандальной личности. Мне думается, для того, чтобы быть большим серьезным политиком, вы должны с юных лет политикой и заниматься, а Трамп — бизнесмен с довольно сомнительным прошлым. Но самое главное — это просто не совсем умный человек, у него же это на лбу написано. Поэтому любой здравомыслящий человек сегодня размышляет с тревогой, что он внесёт в мировую политику.

ELLE Художник — это аполитичная профессия или политический контекст все-таки влияет на творчество?

М.Ш. В свое время, не занимаясь политикой, мы все, художники-леваки, почему-то были причислены к политическому лагерю, поэтому нас хватали за шиворот, сажали в сумасшедшие дома или ссылали в лагеря на принудительные работы. В соц-арте можно было уловить нотку издевательства над советским бытом и символами — это философский взгляд художника, реакция на определенные события, как у Комара и Меламида, Сокова и Косолапова или Эрика Булатова.

ELLE В одном из интервью вы говорили, что выражение «Искусство для народа» — это миф, и чаще всего искусство у народа встречает, напротив, негативный отклик. Меняется ли эта ситуация со временем? Как можно воспитать в себе восприятие искусства, не получая профильное образование?

М.Ш. Против идеи «искусства для народа» возразить трудно, проблема заключается в том, что в основном то искусство, которое «испекалось» в мастерских официальных художников, расчитывалось и предназначилось не для народа, а для толпы, оболваненной и самодовольной. Существует такое понятие — «народное искусство», у которого учились и учатся художники, в их числе и я, двенадцать лет изучавший в Этнографическом музее шедевры безымённых мастеров: женские сарафаны, кокошники, орнаменты вышивок, посуду, мебель. Любой народ, как и всякий ребенок, рождающийся на свет, безумно талантлив. Взять, к примеру, опять же, моих учителей — эскимосов, чукчей, которые мастерски владели благородной скупостью цвета и линии, явившимися благодаря суровости природы и ограниченности её палитры. Но из этой ограниченной палитры они сумели создать необычайно мощные произведения ритмической живописи, одежду оригинального дизайна. Мы, художники, зачастую портим вкус народа. В современном обществе присутствует деление на простой люд и элиту. Пластиковые игрушки — для простаков, фарфоровые — для элитарного сообщества. И мы уродуем вкус народа, его восприятие мира, навязывая что-то бестолковое и бездарное, а потом удивляемся безвкусию, уже не народа, а созданной нами толпы.

ELLE То есть вы считаете, что если бы человек существовал вне контекста, то он воспринимал бы искусство и все, что его окружает, абсолютно иначе?

М.Ш. Я думаю, да. Например, когда я делал некоторые свои научные экспозиции, например «Шар в искусстве» или «Разрез в искусстве», на выставку приходили фермеры. Я удивлялся, с каким интересом они рассматривают скульптуры, здания в виде шара. Что самое интересное, на второй день я видел, что фермер приводит уже другую группу, и они опять ходят и смотрят и обсуждают увиденное. А ведь их заинтересовали работы, которые подчас не так легко доступны и искушённому зрителю. Наверное, поэтому величайший художник России, Павел Филонов, считал, что писал свои картины для пролетариата, для народа, а Казимир Малевич со своими учениками оформляли народные празднества супрематическими работами. Вот моя позиция в отношении того знаменитого лозунга. Разумеется, у «толпы» и «массы» любое интересное, талантливое и, главное, «непонятное» вызывает категорическое отторжение, зачастую выражаемое в агрессивной «нецивильной» форме. Сегодня мы зачастую свидетели этой агрессивности «непонимающих». То есть все люди, по большому счету, очень талантливы. Просто они живут в уродливом обществе. Посмотреть хотя бы на то, как сейчас все одеваются. Идет какая-нибудь девушка, нагибается, и уже видна ее задница и трусы. Сегодня существует мода на рваные брюки. Русский народ не такой богатый, у нас и естественных дыр на портках хватает. А тут идет несчастная девица, жертва этой дурацкой моды, сверкая голыми коленками, и ей кажется, что она действительно шикарно одета.

ELLE А как по-вашему, какой должна быть мода?

М.Ш. Прежде всего надо понять, какую роль сегодня она играет и какое место занимает в жизни современного человека. Рядом с нашим фондом в Петербурге находится ремонтная мастерская. Там нарисован какой-то совершенно идиотской формы сапог и надпись — «Ремонт элитарной обуви». Сегодня все помешаны на элитарности: элитарное пиво, элитарные гвозди, элитарные сапоги, элитарный унитаз — это все смешно. Ох, как хочется Ване из «Мухосранска» приобрести графский титул за тысяч сорок долларов и воодрузить колхозный зад на горшок! На тот самый — элитарный, из чистого золота! Мир стремительно оглупляется. Мне много приходится бороздить разные страны, и я иногда высчитываю, сколько же сотен тысяч километров занимают в мире магазины «шмоток». Коммерция убивает всё: искусство, образование. В мое время во Франции и в Америке было полно книжных магазинов, посвященных исключительно определенным темам: книги по истории, книги по живописи, по графике и рисунку. Все они закрываются. И на их месте возникают обжираловки, или те же магазины «шмоток». Мы превращаемся в каких-то обезьян: поел, нарядился, попрыгал, кого-то соблазнил при помощи «прикида» и побежал дальше.

ELLE Вы по-разному ощущаете Россию, которая была 30-40 лет назад, и ту Россию, которая существует сейчас?

М.Ш. Если сравнить, то разница огромная и немыслимая по временам шестидесятых годов. Я был изгоем, лишь потому что пытался увидеть мир своими глазами и запечатлеть его в новых формах. Это уже вам могло быть инкриминировано. Поэтому я прошел нелёгкий путь инакомыслящего, инаковидящего от арестов до принудительного лечения в специализированных псих-больницах, от обысков до принудительных работ и до изгнания из своей страны. Заработал 64 статью — расстрельную. Слава богу, от «вышки» меня вовремя спас КГБ.

ELLE Каким образом?

М.Ш. Просто-напросто были люди, которые понимали, что это все поклепы, которые возводят на меня мои же коллеги по искусству. Барков, глава КГБ, сказал, что все эти тонны доносов — это все письма и доносы обыкновенных завистников. «Мы не можем этого человека, которого уже проверили, считать врагом Советского Союза — человек просто пишет свои картины по ночам. Ну и что дальше? Мы что, должны его расстрелять?» И был приказ снять с меня 64 статью. А потом мне было предложено немедленно бесшумно покинуть страну. Полковник КГБ, который занимался этим моим спасением-изгнанием, сказал: «Ваши коллеги вам все равно не дадут находиться на свободе. Рано или поздно мы будем вынуждены вас арестовать и поместить в далекие от вашего любимого города места, поэтому вот вам три дня — никаких вещей с собой не брать, никому ни слова не говорить, не прощаться и уехать в ту страну, которую вы выберете, и которая вас примет». Я выбрал страну, Францию, и она меня приняла.