Муха–Михальский, он же Стрик, он же «Кирилл»

Его группа выполняла сложнейшие операции, а самого Орловского называли человеком с «исключительной личной храбростью». Там же, в Испании, он неделю жил в мадридской гостинице «Гэйлорд», где и познакомился с Эрнестом Хемингуэем, став прототипом Роберта Джордана. Чтобы не подвергать риску его жизнь, Кирилла Прокофьевича назначили советником Мадридского интернационального разведывательно–диверсионного отряда, но он еще дважды выводил свои группы в рейды. Во время одного из них получил тяжелую контузию позвоночника — слишком близко разорвалась граната.

«Никогда не был и не будет предателем»

В ноябре 1938 года вернулся в Москву. Орден Ленина за борьбу с испанскими фашистами ему вручили прямо в больничной палате. У врачей же был свой «приговор» — признание непригодным к работе в спецслужбах, а потому его направили заместителем ректора по хозяйственной части Чкаловского сельхозинститута, где, помимо непосредственных обязанностей, Орловский умудрялся посещать занятия. Кстати, эти знания ему пригодились в дальнейшем, на председательской работе.

На матерого и опытного диверсанта, побывавшего за границей, не раз писали доносы, обвиняя в измене Родине. В марте 1938 года арестовали брата его жены Натальи. Позже семья узнала, что из него пытались выбить показания против родственника. За Орловского вступился Семен Михайлович Буденный: «Я сто процентов уверен в его преданности. Он никогда не был и не будет предателем».

Весной 1941 года Кирилл Орловский направлен в Алма–Ату уже под видом сотрудника Наркомата цветной металлургии. Опытный разведчик и диверсант должен был организовать базу для советской агентуры. Выполнив одну задачу, он получает другую: в Синьцзяне выкрасть у контрразведки Чан Кайши советского резидента НКГБ. В результате успешной операции его переправили в СССР в ватном тюке.

Когда началась Великая Отечественная война, «Кирилл» (так он стал проходить по оперативной переписке. — Авт.) был еще в Китае, но очень хотел, чтобы его направили в Беларусь для борьбы с фашистами. Все время повторял: «Я партизан–боевик, а не оперативник».

В Москву пришло письмо на имя начальника 1–го управления НКГБ СССР Павла Фитина (подпольный псевдоним «Виктор». — Авт.): «Кирилл» просит направить его в тыл фашистов для борьбы. Знает хорошо район Бреста, Барановичей, Пинска». Из Москвы ответили: «Если будет нужно — используем «Кирилла» на другой работе. Теперь он должен по–военному работать на вверенном ему участке». Тем не менее Орловский лично написал наркому внутренних дел СССР Лаврентию Берия заявление:

«Павлу» от завхоза Геологического управления в Синьцзяне: «Прошу Вашего распоряжения направить меня в тыл немецко–фашистских войск для краснопартизанской и диверсионной работы, где я смогу принести несравнимо больше пользы в деле защиты социалистического отечества, нежели находясь здесь на хозяйственной работе, так как в краснопартизанской и диверсионной работе я имею опыт не только в тылу немецких оккупантов в 1919 году и в тылу белополяков с 1920 по 1925 год, но и в глубоком тылу фашистских войск в Испании в 1937 году. За семилетнюю работу мне приходилось нелегально десятки раз переходить линии фронтов и государственных границ и проводить десятки краснопартизанских и диверсионных боевых операций, громить противника, разрушать его коммуникации и вселять в них панику. В сентябре месяце 1941 года я такое заявление писал на имя товарища Фитина, но ответ получил через товарища Шибаева такой: «Заявление ваше получили. Имеем в виду, при необходимости вызовем». Я думаю, что потребность в этой работе теперь, как никогда, имеется, и что если Вы меня пошлете, то я отдам все свои мысли, чувства, сердце и буду так же, как и прежде, громить заклятого врага человечества немецких фашистов и уничтожать (в тылу) вторгнувшуюся на нашу советскую землю фашистскую нечисть. 8 декабря 1941 года. Орловский».

Долгожданный ответ из Центра пришел 29 марта 1942 года. В нем «Виктор» сообщает, что «Кирилл» отзывается в Москву и просит устроить его семью в Алма–Ате. Немногим позже Орловского назначают командиром партизанского отряда специального назначения «Соколы» и перебрасывают в Беларусь.

В Национальном архиве хранится доклад командира разведывательно–диверсионной группы НКГБ БССР, Героя Советского Союза подполковника Кирилла Орловского министру государственной безопасности БССР генерал–лейтенанту Лаврентию Цанаве, датированный январем 1951 года. Вот его выдержка:

«В мае 1942 года я был отозван из спецкомандировки и прибыл в Москву. В 4–м управлении НКГБ СССР генерал–лейтенант Судоплатов поручил мне скомплектовать и подготовить разведывательно–диверсионную группу из числа военнослужащих войск НКВД в количестве 20 человек. До 25 октября 1942 года поручение мною было выполнено. Группа подобрана и подготовлена в составе: заместителя по разведке Никольского Сергея Александровича, комиссара группы капитана Черепанова, трех радистов с рациями и 15 человек бойцов. В ночь с 25 на 26 октября 1942 года с самолета «Дуглас» на парашютах мы высадились в районе Выгоновского озера на границе Пинской и Барановичской областей БССР. В глухом лесу, в труднопроходимых пинских болотах мы попрятали свои парашюты и пешком перешли на территорию Барановичской области. В двух километрах от железнодорожной станции Буда в лесу построили маленькую землянку, из которой вели свою разведывательно–диверсионную работу первые 4 месяца.

Уже в феврале 1943 года под моим руководством работало несколько мелких групп, насчитывающих в своем составе 195 человек, из которых большая половина жила в Барановичах и деревнях. В первый период нами были использованы мои старые связи по диверсионно–разведывательной работе с 1920 по 1925 год. В частности, восстановлены связи в деревне Кулени Ляховичского района, с двумя братьями Федоровичами, Скулей, Мельниковым, Халецким и Шпак из деревни Тальминовичи и другими, которые помогли мне завязать связь с населением и наладить разведывательно–диверсионную работу. Население Барановичской области снабжало нас продуктами питания, разведывательными данными и укрывало от врага. После разгрома помещичьих имений все продукты и скот нами раздавались местному населению. Это облегчило вербовку связников, приходило значительное пополнение в наши ряды. В результате диверсионно–разведывательной работы уничтожено 2 полицейских гарнизона (далее идет перечень проведенных операций. — Авт.).В 12 часов ночи с 16 на 17 февраля 1943 года агентурный разведчик Василий Халецкий доложил, что в 11 часов утра 17 февраля в Машуковские леса приедут на охоту на диких кабанов гебитскомиссар Вильгельм Кубе, его заместитель Фридрих Фенс, заведующий белорусскими лесами Захариус и другие видные фашистские заправилы. Их будет сопровождать охрана в количестве 40 человек. Они должны ехать из местечка Синявка Барановичской области, куда прибудут на машинах в лесничество Машуки, а дальше в глубь леса поедут на подводах с указанной выше охраной и большим количеством собак. Времени до начала операции оставалось мало, большинство моих людей были посланы на задание, а со мной лишь оставалось 15 человек, имеющих на вооружении один ручной пулемет, 5 автоматов и винтовку.

Надев маскировочные халаты, еще до рассвета мы с группой бойцов из 15 человек подошли к дороге Синявка — Машуковские леса и замаскировались в снегу в 15 метрах от нее. Терпеливо ждали своей «добычи». В 11 часов утра на дороге показался обоз противника. Готовясь к операции, тщательно объяснил каждому бойцу задачу. Приказал открывать огонь только по моему сигналу после выстрела ручного пулемета. После этого все должны были стрелять по фигурам, едущим на обозе противника. Каждый боец находился друг от друга в 15 — 20 метрах. Я рассчитывал на то, что исход боя может закончиться положительно в том случае, если воспользуемся моментом неожиданности и будем героически дерзать в этом бою. Когда ко мне приблизился обоз, я заметил, что охрана ожидала нашей встречи. Немецкие солдаты и полицейские держали наготове оружие и собак. Учитывая, что перевес сил был на стороне противника, открывать огонь по нему было бы бессмысленно, я не дал сигнала к бою. Противник проехал, совершенно не заметив нас. Я принял решение встретить его на этом же месте в 5 — 6 часов вечера при возвращении с охоты, учитывая, что бдительность будет принижена, а немецкие солдаты в течение дня устанут. Мои бойцы остались недовольны решением, а также февральским морозом, который пробирал до костей. Мы остались недвижимыми в снегу около 12 часов.