§ 3. Роль гуманитарного знания в картине мира современного человека

Картина мира современного человека на протяже­нии второй половины двадцатого века претерпела су­щественные изменения под влиянием научно-техничес­кой революции. Эти изменения прежде всего связаны с тем, что в ней появились существенно иные простран­ственно-временные параметры, осязаемо изменилось планетарное чувство — оно приобрело и приобретает конкретно переживаемые качества, определяемые раз­мерами планеты, состояние ее атмосферы, природны­ми явлениями, геополитической принадлежностью и т. п. Через средства массовой информации человек ста­новится причастным к множеству событий, реальным участником которых он непосредственно не является, но имеет к ним отношение.

Собственное отношение человека становится су­щественным моментом, определяющим степень его включенности в поток информации, которая поступает к нему через других людей.

Возникает и существует психологическая пробле­ма реагирования на информацию, опосредованную присутствием неизвестного, незнакомого, другого че­ловека, который лично неизвестен.

Думаю, что это привносит в картину мира совре­менного человека такие важные параметры как:

• переживание ценности своего отношения;

• переживания по поводу зависимости своей жизни от дру­гих людей.

Эти переживания, по-моему, обостряют чувствен­ность современного человека к гуманитарной инфор-

мации, снижающей степень неопределенности этих переживаний и уточняющих их место в картине мира как целостности.

Так переживайие ценности своего отношения пред­полагает его рефлективность, наличие Я-концепции, переживание границ своего Я и т. п., т. е. необходимы усилия по осуществлению воздействия на собственное Я. Переживание зависимости от других людей требует наличия концепции Другого человека, сопоставления ее с Я-концепцией, осознание своего места среди других людей и т. п., т. е. опять необходимы усилия по осуще­ствлению воздействия на собственное Я.

Осуществление этих усилий невозможно, если у человека нет глобального переживания ценности сво­ей жизни, себя как живого человека, т. е. экзистенци­альных переживаний, отвечающих за конституирование всех других ценностей и их иерархизацию.

Многочисленные исследования показывают, что в двадцатом веке наметился ярко выраженный отказ че­ловека от собственных экзистенциальных пережива­ний, задающих целостность его картины мира и удер­живающих ее целостность в сознании человека. Это выражается во множестве конкретных феноменов — индивидуальных и социальных, — общее название которым было дано X. Ортега-и-Гассетом как существо­вание массового человека. Для него, как известно, ха­рактерно обесценивание глобальных индивидуальных переживаний, а значит, сведение картины мира к на­блюдаемой. Сама жизнь перестает восприниматься как экзистенция, она начинает существовать как последо­вательность сменяющих друг друга событий, что, есте­ственно, создает экзистенциальный вакуум, требую­щий заполнения целостным видением мира. Простая целостная картина мира, предлагаемая человеку ее персонифицированным носителем (гуру, вождем, учи­телем и т. п.) легко заполняет экзистенциальный ваку­ум, создавая иллюзию целостности, глобальности пе­реживания. Вместо личного, своего отношения к жизни появляется его замена — симулякр — в виде персони­фицированной идеи.

Трагические последствия этого связаны для чело­века не только с потерей экзистенциальных чувств и доверия к ним, но и с потерей возможности построе­ния концепции Другого человека, т. е. практически человек оказывается дезориентирован в психической реальности.

Проблема жизни как осуществления, как труда перестает существовать, жизнь рассматривается и проживается как следование. Все варианты инфанти­лизма и потребительства современного человека объе­динены общим признаком — отказом от глобальных переживаний собственной жизни, стремлению к уп­рощению картины мира до визуально воспринимаемой.

Это естественно приводит к тому, что из ценност­ных переживаний исчезает не только «благоговение перед жизнью» (А. Швейцер), но и достойное отноше­ние к смерти, предполагающее переживание ее как проявление жизни.

Смерть вытесняется из общественной и личной жизни, исчезает из картины мира, заменяясь страхом перед ней как формой отказа от ее реальности.

По-моему, есть смысл вспомнить в связи с этим рассуждения одного из изумительных философов на­шего века, нашего соотечественника, Н.Ф. Федорова, который рассуждал о неродственности мира (цитиру­ется по соч.: М.: Мысль, 1982. С. 66, 63), отмеченной взаимным вытеснением и враждой. Неродственность для него не только отрицательное определение содер­жания межличностных или социальных отношений, но и этико-космическая категория, которая делает людей орудием вытеснения старшего поколения младшим, взаимного стеснения, которое ведет к тому же вытес­нению. Неродственность — первое следствие основно­го зла — смерти, Н.Ф. Федоров считал, что «небратство коренится не в капризах, что словами искоренить его нельзя, что одно желание бессильно устранить причи­ны небратства; для этого нужен совокупный труд зна­ния и действия, ибо такая упорная болезнь, имеющая корни вне и внутри человека, не излечивается в мгно­вение ока».

В картине мира современного человека смерть отмечена печатью страха перед ней. Это приводит не только к обесцениванию старости как периода жизни человека, но и потере чувства исторического и психологического времени, к замене его отношением к физическому времени, как следствие этого —

отказ от переживаний глобальной ответственности за жизнь.

Наблюдения над жизнью и непосредственный опыт практической психологической деятельности и преподавания психологии разным категориям людей позволяет мне выделить две тенденции в построении картины мира у наших современников и соотечествен­ников:

• поиск экзистенциальных воплощений ценности жизни и смерти (духовные поиски);

• отказ от экзистенциальных переживаний за счет погло­щенности реальностью настоящего, воплощающейся в конкретных, предметных переживаниях. Это делает очень большие группы людей очень чувствительными к экзистенциальной информации или ее подобию и создает условия для развития гуманитарной деятельности как по получению гуманитарного знания, так и по его примене­нию.

Какое знание отвечает запросам современного че­ловека. Манипулятивное? Экзистенциальное? Объясня­ющее? Создающее мечту? Идеал? Или приносящее успокоение, утешение, сытость и комфорт?

Это вопросы о том, какое место может и должна занимать гуманитарная наука в общественной жиз­ни. Думаю, что сегодня наука недостаточно осознает свое назначение в жизни каждого человека как на­стоящего, так и будущего времени. И, может быть, сегодня есть все основания прислушаться к словам о кризисе науки (особенно психологии) как к словам диагноза (см. например, «Вопросы психологии» № 6 1996, статья Ф.Е. Василюка «Методологический смысл психологического кризиса» и др.) и со всей возмож­ной серьезностью отнестись к существованию реаль­ных возможностей (и не малых) воздействия совре­менной цивилизации на содержание знания человека о нем самом. И, как показывает вся социальная жизнь, особенно конца двадцатого века, это знание может служить не только созиданию жизни, но и ее разру­шению, не только эволюции человека, но и его мо­ральному и физическому уничтожению. Примеры общеизвестные, и на них я останавливаться не буду.

Думаю, что роль гуманитарного знания в картине мира современного человека может быть обозначена как роль исходных посылок (данности, данного) для интеллектуального, сознательного отношения к соб­ственной сущности. Для непрофессионального челове­ка гуманитарное знание выполняет ту же роль, что для профессионального ученого методология. Они гаран­тируют (пусть на время) истинность, устойчивость, це­лостность картины мира, хотя и делают это разными способами.

Для человека, использующего гуманитарное зна­ние, существенным становится момент соответствия знания с его личными переживаниями, с его личной, если можно так сказать, открытостью знания о себе как о человеке. Опыт работы дает мне все основания гово­рить о том, что сензитивность человека к гуманитарно­му знанию резко возрастает в периоды кризисов, осо­бенно возрастных и личных, при этом актуализируется потребность человека в осознании роли и места смер­ти в жизни. Образ смерти возникает не только в кри­зисах, связанных с потерей (физической) близкого человека, но и при других обстоятельствах (выход на пенсию, развод, рождение больного ребенка, хроничес­кая болезнь и т. п.). Образ смерти присутствует и в возрастных кризисах, особенно в кризисе 30—35 лет (как у мужчин, так и у женщин). Это обостряет воспри­имчивость к экзистенциальной информации и перед человеком, который своей профессиональной деятель­ностью выбрал получение или использование гумани­тарного знания, открываются большие возможности воздействия на другого человека за счет личной пере­дачи экзистенциального знания, поэтому сегодня мож­но наблюдать, каким большим успехом пользуются люди, которые могут персонифицировать (или осмели­ваются это делать) экзистенциальное знание в виде непосредственного учительства. Они в полном смысле слова становятся учителями жизни, так как помогают отодвинуть образ смерти, убрать его из сознания, хотя бы на время своего присутствия.

Я не хочу никак оценивать деятельность этих лю­дей, это не входит в мою задачу, я просто хочу при­влечь внимание к существующей в нашем обществе у очень многих людей потребности в персонифициро­ванном экзистенциальном знании, которое освобож­дает на время (или навсегда) от усилий по построе-

нию картины мира, от напряжений по переживанию своего отношения к смерти, от выработки концепции смерти. В том, как реализуются запросы наших совре­менников на конкретизированное экзистенциальное знание, словно исчезает весь опыт творчества жизни, который был (и есть) в нашей культуре, в нашей оте­чественной традиции формирования картины мира. Это сожаление не случайно, так как в реальной рабо­те с людьми, которые просят о профессиональной помощи, в разных ее вариантах, чаще всего звучит просьба о манипулятивном знании, о «таблетке», ко­торую можно прописать и, приняв ее, найти утрачен­ное или неразвившееся — чувство, мысль, отношение и т. п. Отношение к человеку, в том числе и к самому себе как к неживому, не обладающему якобы важней­шей характеристикой живого — сознанием, простота понимания психического как постоянной величины заставляет думать о том, что в быту (и не только в быту) утрачены традиции (пусть не навсегда) мышления о человеке как о существе сотворенном. Смысл своего творения каждый человек соотносит с существовани­ем не только жизни, но и смерти, именно она, смерть, заставляет человека искать причины своего сотворе­ния, его смысл и назначение.

Именно смерть заставляет, вынуждает человека искать источники своего сотворения, отвечать на воп­росы о смысле и назначении страдания и боли, о веч­ности и бессмертии о правде и лжи. Чтобы отвечать на них надо иметь смелость и убежденность в неслу­чайном существовании человека на земле.

Поэтому одним из важнейших становится знание о происхождении человека, степень его достоверности определяет для носителя этого знания вектор отноше­ния к людям вообще, нравственный вектор обоснова­ния воздействия на другого человека, на самого себя. Думаю, что науке еще предстоит осмыслить последствия внедрения в сознание людей различных эволюционных теорий их влияния на развитие человечества, как сей­час многие пытаются осмыслить влияние, например, психоанализа 3. Фрейда на современную культуру.

Уход в общественном сознании от идеи сотворе­ния человека, как можно думать, привел к массовому распространению идеи о подобии человека своим родителям о педагогическом оптимизме, возможности «вырастить» человека с заданными качествами лично­сти качествами души, что сделало возможным, допус­тимым воздействие человека на человека практически безграничным; индивидуальность, непохожесть стали восприниматься как помехи в воспитательной работе не только на уровне общественных институтов, но и в близких межличностных отношениях.

Простота стала главным принципом в понимании человеком своей природы, но простота особого рода, простота равенства по заданному (задаваемому) пара­метру, даже если этот параметр обозначается, казалось бы, сверхсложно — Я.

Распространение идей формирования и их прак­тическое воплощение отодвинули идею сотворенности человека на недосягаемо далекое расстояние от обыденного сознания действующего человека и сама деятельность стала восприниматься как предметная, опредмечивающая, т. е. воплощающая в предмет сущностные качества человека. При этом назначение созданного предмета словно бы и не имеет значения, словно бы само по себе целесообразно и необходимо для человека как существа сознательного и смертно­го. Кризис гуманизма, который явственно наметился в двадцатом веке, давно был теоретически предска­зан тем же Н.Ф. Федоровым как следствие упований на природу человека, которая якобы сама по себе не­удержимо стремится к прогрессу, свету. Выяснилось, что на человеке, которого может заносить в кромеш­ный ад, вымощенный самыми благими намерениями, на его несовершенной, противоречивой природе, нельзя основать абсолют. За абсолют можно принять только идеал, стоящий выше человека, пусть даже только идеально, только в проекте.

Для самого Федорова это был и мог быть только Бог или Высший преображенный человек в составе богочеловеческого единства. Путь к такому человеку должен идти через преображение самой физической природы человека, через обретение им более высокого онтологического статуса. Для этого необходима реаль­ная активная работа по преодолению своей «проме-

жуточности», своего несовершенства. В своих текстах он начинает разработку идеи эволюции, которая потом будет подробно изложена у многих мыслителей — В.М. Вернадского, В.ф. Купревича, К.Э. Циолковско­го, П. Тейяра де Шардена и других. Это мысль о том, что современный человек не является вершиной эво­люции, он только промежуточное звено в длинной цепи существ, которые имели и имеют прошлое, бу­дут, несомненно, иметь и будущее, за сознанием и жизнью в нынешней форме будут следовать «сверх­сознание и сверхжизнь», как писал Тейяр де Шарден.

Думаю, что нет надобности останавливаться на про­тиворечии, которое содержат эти идеи и идеи о заверше­нии эволюционного процесса, на человеке современного вида. Зафиксирую только несколько следствий, как мне кажется, важных для понимания последствий этих идей для индивидуальной жизни человека: прежде всего это этические последствия антропоцентризма — эгоизм, по­требительство, не родственность — враждебность и т. п.

Итак, любая идея о эволюции несет не только со­держательную, но и этическую нагрузку. Мера чело­веческого в человеке в свете эволюционных идей ста­новится предельно реальной, действенной, обращается в конкретные формы как законодательных актов, так и конкретных научных теорий своего времени.

Относительно независимо от собственных пережи­ваний и установок ученого, получающего гуманитар­ное знание, он оказывается вовлеченным в процесс научного мышления и обязан проверять истинность своего мышления в соответствии со сложившимися критериями. Не требует особых доказательств тот факт, что система критериев истины в гуманитарном знании аналогична той, которая сложилась в естественных науках, исследующих неживую реальность.

Системный подход к явлениям живой природы, ос­нованный на выделении и описании системообразующих факторов и их функций не может в полной мере зафиксировать качества живого.

Этическое содержание научного знания отражает противоречивость природы самого человека как суще­ства познающего и осознающего процедуру собствен­ного познания (я могу то, что я могу; я не могу то, что я не могу. )

В гуманитарном знании, как ни в каком другом, встречаются логика действия и логика смысла, логика преобразования и логика творения, личные пережива­ния воздействия на другого человека и переживание последствий воздействия других людей и способы научного познания, его логика.

В гуманитарном знании другие люди задают обра­зец правильного мышления как способ познания, но сила воздействия на других полученного научного зна­ния (Ошо, Ауровиль, школа Эльконина—Давыдова и др.) определяется часто возможностью воплощения это­го знания в немедленное действие по «улучшению» жизни, по ее изменению. Гуманитарное знание как научный текст тоже не может быть бесстрастным, оно, как жизнь, пристрастно, и его место в потоке жизни (как законченного текста) постоянно меняется, конеч­но, в том случае, если оно включено в этот поток, если оно в нем востребовано.

Когда описывается содержание кризиса в совре­менном гуманитарном знании, то прежде всего гово­рят о потере целостного человека как предмета изуче­ния. Думается, что в отечественной психологии как в одном из видов гуманитарного знания (и это типично и для других его видов) остались, по существу, не во­стребованными идеи о целостном человеке, которые разрабатывались многими отечественными и зарубеж­ными философами (Н. Федоров, Вл. Соловьев, О. Конт, Э. Ренан, Д. Пристли и др.). Утилитарно-практическая направленность современного гуманитарного знания, стремление свести его рецептуре действия, часто ори­ентированного на простую результативность цели, понимание цели гуманитарного знания как помогаю­щего обедняет, по-моему, смысл и цель исследования в гуманитарной сфере, упрощает смысл и цель приме­нения гуманитарного знания.

Естественно, что помогающая функция научного гуманитарного знания возникает сама собой, если оно выполняет свою главную, на мой взгляд, задачу: фик­сирует для человека его индивидуальную жизнь как проявление ЖИЗНИ, осуществляя это вносит в ежед­невное, бытовое употребление идеи эволюции челове­ка, идеи НАУКИ, идеи БЫТИЯ и идеи Идеала БЫТИЯ — как общего для всего человечества, так и для индивидуальной жизни каждого человека, идею текста, книги как идею результата мысли поколений.

Гуманитарное знание творит человека для самого себя и для других людей. Думаю, что высокий стиль здесь не дань лингвистике, а возможность зафиксиро­вать способ связи человеческих усилий, сотворящий собственную жизнь.

Если эксплуатировать только помогающую роль гуманитарного знания, то оно, по существу, станет ненужным для построения картины мира как интег­ральной составляющей сознания человека, если будет обслуживать временные, переходящие немощи чело­века, его бессилие сделать что-то правильно, с пользой и т. п. Экзистенциальная роль гуманитарного знания в том, чтобы помочь, если уж пользоваться этим сло­вом, человеку избавиться от его главной немочи — смерти. Современные достижения в разных науках (опыты по клонированию, психотехнические воздей­ствия — настрой, например, показывают, что челове­ческие возможности в борьбе со своим главным неду­гом возрастают достаточно быстро, если мерить их мерками вечности. В конечном счете, это не только красивая мечта — бессмертие, воскрешение, это и способ мышления человека о своей природе, это по­мощь людям в главном — в определении смысла, ко­торый, как известно сегодня, надо находить каждому самому, его невозможно задать или дать, его можно найти, если жить.

В конечном итоге роль гуманитарного знания в картине мира современного человека и состоит в том, что пытается ответить на вопрос: зачем жить? И потом уже — как это делать?

Если попробовать зафиксировать те противоречия, которые есть в современном гуманитарном знании, то они могли бы, по-моему, выглядеть следующим образом.

• Является ли человек — разумный идеалом эволюции ?

• Как соотносятся физическая и психическая природа че­ловека?

• Существует ли наука о ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА? Можно ли освоить эту науку?

• Как в ходе эволюции неживое стало живым, а живое — со­знательным? Куда дальше идет линия эволюции неживого?

Прогресс и эволюция - как они связаны между собой? В каких отношениях находятся между собой разум и со­знание?

• Как связаны мышление и практическое действие?

• Какими способами можно (и нужно) получать достовер­ное гуманитарное знание?

Возможно, я выделила далеко не все, но перечис­ленные противоречия дают возможность сформулиро­вать, может быть, одну из важнейших задач гуманитар­ного исследования — поиск той целостности, которая содержит в себе весь потенциал развития человека, все возможности сотворения, преобразования, преображе­ния жизни во всей полноте ее воплощения.

Мне кажется, что постановка такой задачи позво­ляет выделить в гуманитарном знании важнейшие составляющие картины мира современного человека и мыслить о них, познавая их всем миром, как говорил Н.Ф. Федоров, ученых и неученых: