Игорь Сурмий: «Я к зрителю беспощаден. Если ржач – то чтоб с балкона падали от хохота, если грустить – то слезы лить»

Руководитель липецкого ансамбля современного танца «Dance Land Club» дал интервью Юлии Кобзевой.

Только что закончилась репетиция, и в напряженном графике Игорь Сурмий все же сумел выделить время для нашей беседы о том, что интересно липецкому зрителю, о русском модернизме и мастер-классах во Франции и почему так и не состоялся спектакль по поэзии Маяковского.

— Что танец для вас? Способ показать внутренний мир, отражение каких-то социальных течений, искусство ради искусства?

— Мы работаем для зрителя. Поэтому танец для меня, в первую очередь, это разговор со зрителем. Я хочу поднять настроение зрителю или погрустить вместе с ним. Или поразмышлять.

— Чаще грустите или веселитесь?

— Позитив у нас больше присутствует. Даже если у нас идет размышление, оно идет больше на энергичной ноте, чем на «ай-ай-ай», «ой-ой-ой», «все, жизнь плохая, ничего больше делать не хочу или не могу или не позволят!»

— У вас хореографическое образование?

— Смешанное. У меня есть хореографическое образование на базе колледжа искусств. У меня образование физико-технологическое на базе нашего липецкого университета. У меня есть дополнительное психологическое образование на базе «педа».

— Как так много разного сошлось в одном человеке?

— Как-то я всегда был 3D графикой. Считал, что триединство личности это очень важно. Физуху надо совмещать с духом, интеллект с мыслью, искусство с механикой. Тем более в хореографии много схожего с механикой. Танцор — механическое приспособление, сделанное из анатомических конечностей, которые двигаются согласно законам физики. Механически мы, танцоры, технари. В то же время мы художники и скульпторы, которые в определенную технику заправляют свое тело. Кроме того, мы рассказчики, которые языком танца должны рассказывать какую-то историю.

— Помогает ли знание психологии при постановке спектаклей?

— У меня нет проблем с психотипами танцоров, с сюжетами — кто, что значит в драматургии.

— Вы автор сценариев?

— Очень редко бывают спектакли чисто мной сделанные. Мы работаем в сотрудничестве с танцорами. Не секрет, некоторые постановки делают участники коллектива. Да я и сам редко что-то выдумываю, зачем, если все уже есть. Беру, к примеру, стихи Маяковского.

— Почему именно Маяковского? Любимый поэт?

— У нас была 20-минутная увертюра к спектаклю, который не состоялся. Мы чисто финансово и технически не смогли осуществить этот проект. У нас выходил наш липецкий поэт, который читал Маяковского, был на него сам похож. Он вкрапливал тексты в происходящее на сцене. Зритель погружался в абстрактное пространство футуризма. А потом должно было развиваться действие, которое мы не развили. Увертюра была всего лишь один раз показана. На мой взгляд, она была удачной, хотя зритель, конечно, ничего не понял, потому что это лишь увертюра. Потому что зритель открыл рот, ему надо вложить что-то, а мы ему ничего не вложили. А Маяковского я считаю одним из самых прогрессивных поэтов. Такого вдаль смотрящего и смело отвергающего ошметки прошлого человека еще надо поискать.

— Почему не стали делать постановку полностью?

— Чтобы сделать полноценный спектакль нужно иметь базу театра, то есть декораторский и костюмерный цеха, администраторов, я устану пальцы загибать, перечисляя, сколько нужно людей, чтобы сделать более-менее приличный спектакль, на который мы замахнулись, а ни средств, ни штата у нас не было. Кроме того, не было смысла продолжать еще и потому, что наш зритель, даже если бы мы его сделали, сказал бы «А зачем это все надо? Мы и так хорошо живем в своих магазинах, мы и так покупаем свои продукты, ходим со своими гигантскими тележками, а вы нам хотите сказать, что это все глупости?» Я решил не провоцировать нашего обывателя, именно липецкого, потому что рассчитаны мы именно на липецкого зрителя.

— Остальные ваши постановки более щадящие к зрителю?

— Я к зрителю беспощаден. Если ржач — то чтоб с балкона падали от хохота, если грустить — то слезы лить. У нас были спектакли не менее актуальные, но они доходили до зрителя: на музыку Цоя, короткий спектакль «Чужие сны», спектакль на музыку Клода Дебюсси о его коротком жизненном пути. Был даже спектакль «Листопрокатный цех № 1», посвященный нашему металлургическому комбинату, где тоже все было понятно и интересно.

— Как лично вы пришли к танцу?

— Сначала пошел в ансамбль эстрадного танца «Ритм». Это был СССР, это был дворец культуры профсоюзов, это был руководитель Валерий Иванович Буран. Так я начал.

— Как создали свой коллектив?

— Коллектив существует с 2000-го года. Недавно отметили 13-летие. Современный танец намного ушел вперед, чем эстрадный. Поскольку я танцевал именно в эстрадном, я решил догнать современные течения. Сначала пришлось делать свою группу единомышленников. Мы ездили на мастер-классы, брали уроки у известных российских и зарубежных педагогов. Смотрели спектакли, номера, отличные от эстрадных, и подошли к тому, что надо делать свой коллектив. Мы пришли в департамент культуры. Была такая Татьяна Васильевна Минаева, она нас благословила, выделила нам городской дворец, тогда тракторостроителей, как репетиционное место, и минималку по содержанию. Так мы утвердились как формальное объединение, а неформально мы еще раньше занимались сами по себе.

— Сколько существовали неформально?

— Меньше года. Мы быстро взяли обороты. Состав был очень мощный. Репетиции иногда делали по две в день. То есть козыри у нас были — хорошие танцоры, интересные композиции и сильный напор. Они, наверное, этому напору и поддались. И мы стали существовать как ансамбль при департаменте культуры.

— За 13 лет коллектив сильно менялся? Остался ли кто-нибудь с первого состава?

— С первого состава я один остался. Потому, во-первых, что не каждый выдержит такие нагрузки. Во-вторых, у каждого свой жизненный путь. Научившись танцевать, кто-то пошел дальше, кто-то уехал в Москву, одна девушка уехала в Америку. Она там просто живет, не работает танцором. Она попыталась, но там очень жесткая конкуренция. Кто-то пошел в бизнес, кто-то — с детьми работать.

— Довольны ли тем, что удалось добиться?

— Мы приобрели какое-то свое лицо, многие ребята научились и постановками владеть, и хореографическим искусством. У нас была достаточно интересная концертная деятельность. Мы ездили на фестивали, у нас были проекты интересные. В Питере как-то с американцами выступали. Недавно с французами совместный проект был. Они к нам, мы к ним ездили выступать. Конечно, можно было достичь и большего. По части гастролей, мне казалось, что будет легче передвигаться по стране, мы будем мобильнее, но, во-первых, финансирование ограничено, во-вторых, мы муниципальный ансамбль и не должны особо гастролировать. Все гастроли делались на нашем энтузиазме и на деньгах, которые сверх нормы каким-то образом нам выдавал департамент культуры и лично Гулевский. Вот, чтобы поехать во Францию (гастроли в 2012 году), наш мэр помог нам. Он очень неплохо помог с билетами, а это самое дорогое.

— Что за проект был в Петербурге совместно с американцами?

— Хореографический спектакль, посвященный войне во Вьетнаме.

— Русско-американская дружба сложилась?

— Конечно. А танцор всегда с танцором подружится, неважно кто он — китаец, японец или грузин.

— С какой позиции была показана война во Вьетнаме?

— С позиции того, что это нехорошо. Спектакль был именно о гуманизме. Не так примитивно, что «нет войне!» Все было гораздо объемней.

— Насколько я знаю, вы преподавали во Франции по обмену? Как сложилось сотрудничество?

— Меня регулярно приглашают на определенные летние мастер-классы. На фестиваль «Надежды Европы» приехали французы и американцы. Они смотрели, как мы преподаем, мы смотрели, как они преподают. Французам понравились некоторые педагоги, в том числе и я.. Всех пригласили, но получилось, что доехал один я. Там я сейчас представитель русского модерна. Я сам иронизирую над этим, потому что есть более маститые педагоги в России. Но вот так получилось, что завязались отношения.

— На каком языке преподавали?

— На русском, английском и частично французском. Там ученики из России, Франции, Польши, Колумбии. Но большинство учеников — французы. Там язык особо и не нужен — «раз, два, три, четыре, пять» считаешь и показываешь, как делать.

— Какое впечатление от страны?

— Я бы назвал Францию «страной зефира». Они какие-то все утонченные и, в то же время, поверхностные. У них все изысканней, у них все стилизованней, fashion, для них очень важен внешний вид, в том числе, и в танце, а глубины мало. Хотя технично они, конечно, сильны. Париж. Ну, первый раз, да. Второй раз. А потом уже едешь и понимаешь, что это всего лишь туристическая машина. Как-то ночью прошел по безлюдному Парижу и понял, что вся эта махина начнет работать днем и, как соковыжималка, выдавливать из приезжих бабло.

— Как обстоит дело с танцевальными коллективами за рубежом?

— Есть профессиональные труппы, которые финансируются. Их обычно несколько. Это имена известных постановщиков, вокруг которых все и крутится. Есть коллективы энтузиастов, полупрофессиональные. В целом в современных танцах у них выше уровень, чем у российских танцоров потому, что у нас нет таких школ, какие есть там. Но там есть и свои какие-то слабые стороны. Там мало хорошей детской хореографии. Потому что у нас была советская танцевальная система, которая научилась работать с детьми и как правильно вести коллективы. Там это на уровне студий — два притопа, три прихлопа. Педагоги с детей почти ничего не требуют.

— Отличается ли манера преподавания от нашей?

— Да, отличается. Мне, например, непонятно — время закончилось, педагог ушел. Чик, все, до свидания. Сначала, мне это как-то резало глаза. Там — отвел занятие и ты свободен. Разговора с учениками нет, им некогда, они все убегают. Все деловые, как москвичи. Бегают, ни поздороваться, ни в глаза посмотреть. Русские ребята ездили в школу джазового танца во Францию. Там удивлялись: «Вас русских из залов не выкуришь!» Люди приехали, отзанимались и сидят. Им говорят: «Выходите! Ваше время закончилось!» А в зале никого. «Все равно выходите!» Нас не выгонишь из залов, если нам это интересно.