Рифмуется с радостью. Размышления о старости — Феофила Лепешинская

Когда мы каса­емся этой темы, я изо всех сил ста­ра­юсь высту­пать адво­ка­том ста­ро­сти; как ты, оче­видно, поняла, пыта­юсь обод­рить не только тебя, но и себя, сосре­до­то­читься на хоро­шем и поста­раться не тру­сить: «боя­щийся несо­вер­шен в любви» [1] к Богу: ста­рость вклю­чена в про­ект Созда­теля, зна­чит, она не может быть про­сто тягост­ным при­дат­ком преды­ду­щей жизни, но имеет свою цель, свое зна­че­ние и уж тем более не должна обер­нуться пыт­кой, злом, мукой для человека.

Страх перед ста­ро­стью свой­ствен всем людям, во-пер­вых, потому что за ней сле­дует смерть. Пуще же смерти пугает пер­спек­тива потери сил, бес­по­мощ­но­сти, угроза стать обу­зой для окру­жа­ю­щих. Соб­ственно, все совер­шают одну и ту же ошибку, судя о буду­щем с пози­ций сего­дняш­него дня: думают, что физи­че­ские воз­мож­но­сти иссяк­нут, а жела­ния оста­нутся те же, что прежде. Однако, согла­сись, в 60 лет юно­ше­ские подвиги не только не при­вле­кают, но и в голову не всту­пают; нас давно оста­вили помыслы, ска­жем, спла­вать за буйки в море, встре­тить рас­свет в день рож­де­ния, рабо­тать на ого­роде шест­на­дцать часов кряду, пройти лесом два­дцать кило­мет­ров, гонять с беше­ной ско­ро­стью, сама за рулем, в авто­мо­биле. А вспом­нить дет­ские меч­та­ния: две­сти раз про­пры­гать со ска­кал­кой, выиг­рать тур­нир в клас­сики, обо­гнать Вовку на вело­си­педе… слава Богу, фан­та­зии наши кор­рек­ти­ру­ются в соот­вет­ствии с возрастом.

Далее, отда­дим себе отчет: гря­ду­щее скрыто от нас, как, впро­чем, и зав­траш­ний день; опа­се­ния наши химе­ри­че­ские, игра вооб­ра­же­ния. Мы при­ме­ряем к себе чужие болезни в силу дур­ной при­вычки: минуя насто­я­щее, нахо­диться в про­шлом или буду­щем: вдруг со мной слу­чится инфаркт, как с Верой П.? Или рак, как с Гали­ной А.? Потом вспо­ми­на­ется соседка Люба, пора­жен­ная арт­ри­том, кото­рый годами про­грес­си­ро­вал, пол­но­стью обез­дви­жил ее и довел до могилы; потом пред­смерт­ное состо­я­ние мамы, ничего не пони­мав­шей, никого не узна­вав­шей; тогда впа­да­ешь в страш­ное бес­по­кой­ство: мы с ней одной крови, гены, наслед­ствен­ность, кош­мар! Тра­гизм про­дол­жает нарас­тать, и забы­ва­ешь вовремя спо­хва­титься: тут дей­ствует враг, ему куда как наруку заце­пить наш разум и дер­жать в ког­тях, мучая бес­плод­ными тре­во­гами, лишая покоя, радо­сти и дове­рия Творцу.

Каза­лось бы, ну ста­рость, глупо ее бояться, ведь стра­шатся таин­ствен­ного, зага­доч­ного; мы же посто­янно, много лет видим перед собой раз­лич­ные ее вари­анты и, наде­юсь, делаем полез­ные выводы. Напри­мер, удив­ляет мать К, она близка к 90, но к концу, похоже, вовсе не стре­мится, не гото­вится: давно отка­зав­шись от вся­кой дея­тель­но­сти для мона­стыря, тща­тельно сле­дит за здо­ро­вьем, гор­стями при­ни­мает лекар­ства, подолгу спит, выхо­дит только в храм, еду носят в келью, но гуляет, когда поз­во­ляет погода, дышит све­жим воз­ду­хом, время от вре­мени про­сится в боль­ницу, где ее взбад­ри­вают капель­ни­цами и инъ­ек­ци­ями. А вот мать Мака­рия даже в сере­дине девя­того десятка, хотя хвори одо­ле­вали, ноги отка­зы­вали, сердце еле билось, все-таки ста­ра­лась дер­жаться по-мона­ше­ски, при­но­сить пользу, читала неусы­па­е­мую псал­тирь, даже ночью, часто пла­кала о гре­хах и про­сила про­ще­ния за свою сла­бость и бесполезность.

Пом­нишь мать Елену: совсем обыч­ная сим­па­тич­ная ста­рушка, име­нем Ели­за­вета, она про­жила тяже­лей­шую жизнь: в конце войны, всё про­дав, отпра­ви­лась в чужой город, где муж лечился после ране­ния, выхо­дила его, поста­вила на ноги, а он ушел к дру­гой; всю душу вкла­ды­вала в детей, а они выросли без­бож­ни­ками и сла­сто­люб­цами, един­ствен­ный внук обре­тался боль­шей частью в тюрьме; сло­вом, уте­ше­ние она нахо­дила только в храме, в молитве, пом­нишь, как сто­яла на службе, слегка накло­нив­шись впе­ред, не шелох­нув­шись, вся вни­ма­ние. Она больше всех забо­ти­лась о нас, город­ских кулё­мах, мало спо­соб­ных к физи­че­скому труду, искала чем помочь, по осени созы­вала дере­вен­ских копать нашу кар­тошку; недели за две до смерти пере­бра­лась в мона­стырь, ее постригли, сияла вос­тор­гом и бла­го­дар­но­стью, скон­ча­лась тихо, кротко, Гос­подь изба­вил от муче­ний, хотя болезнь, рак брю­шины, рас­по­ла­гала к болям и мы вызы­вали врача, гото­ви­лись добы­вать обез­бо­ли­ва­ю­щие наркотики.

Пом­нишь мать Нину; она давно, в совет­ское время, полу­чила от при­ход­ского свя­щен­ника-монаха постриг, жила рядом с хра­мом, но в мона­стырь не пошла, вела свое хозяй­ство; жен­щина ндрав­ная, угрю­мая, тем­пе­ра­мента флег­ма­ти­че­ского, с суро­вым харак­те­ром, любила, каза­лось, одну лишь такую же свое­нрав­ную гро­мад­ную корову Жданку. Одна­жды вышла во двор за дро­вами и упала у полен­ницы: удар, пара­лич, лежала две недели, теперь уж на пол­ном нашем попе­че­нии; кая­лась молча, кивала и роняла слезы, заве­щала неболь­шие скоп­лен­ные деньги на ремонт купола и тихо, кротко ото­шла. А пом­нишь, как хоро­нили? Гроб, при­па­сен­ный ею задолго, хорошо про­сох, его легко несли сами сестры, про­воды полу­чи­лись лучше не бывает. Тогда мы пять гро­бов на вся­кий слу­чай заку­пили и поло­жили на чердаке.

А мать Мар­га­рита, кото­рую мы меся­цем раньше забрали от ее сестры и при­везли в оби­тель; она хво­рала, поэтому не имела сил собраться, только икону люби­мую сняла со стены, «Всех скор­бя­щих Радость» [2] ; в мона­стыре ее одели в форму, и, будучи жен­щи­ной, она от этой свя­той кра­соты попра­ви­лась, сто­яла все службы. Одна­жды после ужина подо­шла в свой черед к свя­щен­нику под бла­го­сло­ве­ние и вдруг стала осе­дать, падать; успели под­хва­тить, поса­дили на стул и так отнесли в келью; док­тора отвергла, болела те же две недели и скон­ча­лась – в день памяти иконы «Всех скор­бя­щих Радость».

Ну и Татьяна Л., спра­воч­ник по исто­рии при­хода, кла­дезь юмора, опти­мизма и хри­сти­ан­ской радо­сти; дере­вен­ская, никуда дальше област­ного цен­тра не выез­жала, всю жизнь рабо­тала в кол­хозе: дояр­кой, телят­ни­цей. Веру­ю­щая с дет­ства, она все­гда жила со Хри­стом и смерти нисколько не боя­лась, наобо­рот, про­сила бла­го­сло­ве­ния поме­реть, устала, всего один год оста­вался до 90. Вели­ким Постом в вос­кре­се­нье при­ло­жи­лась ко всем ико­нам, при­ча­сти­лась, а на рас­свете втор­ника тихо вышла из дома, никто не услы­шал, при­села на крыльцо и отдала Богу душу.