Тамара Макарова: Последний детектив
Актерам не рекомендуется ложиться в гроб, даже если это требуется по ходу сцены. Считается, что снятый в гробу исполнитель вскоре окажется в нем по ходу уже совсем иного сценария. Суеверные стараются подложить вместо себя двойника.
На съемках «Льва Толстого» Сергея Герасимова уговаривали отказаться от этой сцены. Но Герасимов был создателем фильма. Он вложил в него все. И стоял на своем, считая непорядочным и по отношению к творчеству, и просто по-человечески подстраховаться двойником. И тогда, может быть, впервые в его режиссерские установки вмешалась жена.
– Умоляю, не делай этого, – сказала Тамара Макарова, – сними общий план, сделай по-другому!
Герасимов помолчал… И пошел готовиться к съемкам в гробу.
Через полгода, измотанный долгими съемками и монтажом, он вернулся с какого-то конгресса. Чувствовал себя скверно, ощущал какую-то непривычную вялость. Побаливало сердце. С усмешкой говорил: «Снаряды ложатся все ближе».
В больницу они поехали с Тамарой Макаровой. Врач пообещал выпустить Сергея Аполлинариевича на следующий день: рутинное обследование, не более.
Ночью сообщили о его смерти…
В сейфе служебного кабинета Герасимова пораженная комиссия обнаружила только партбилет и негатив фильма Аскольдова «Комиссар», запрещенного ЦК и таким образом спасенного режиссером. В соседстве двух этих вещей был даже какой-то избыточный символ судьбы и характера Сергея Герасимова.
Это был союз равных. И познакомились они как равные – начинающий режиссер, начинающая актриса.
Сказка про Золушку, к которой подошли на улице и спросили: «Девочка, хочешь сниматься в кино?» – давно приелась. Но что делать, если именно так начинались многие звездные судьбы. Так случилось и у Тамары Макаровой. Ассистент режиссеров Козинцева и Трауберга на самом деле выхватила ее из толпы для роли машинистки в фильме «Чужой пиджак».
Впрочем, какая уж такая случайность…
В детстве она обожала петь в граммофонную трубу, подражая Вере Паниной. Потом увлеклась пантомимой, балетом. Когда домашние спектакли стали собирать зрителей, Тамару отдали в балетную школу, откуда она вынесла пожизненную осанку, отточенность жеста. У себя во дворе она организовала театр, на один из спектаклей которого зашла молодая писательница Александра Бронштейн. По ее рекомендации Тамару вызвали в отдел народного образования и предложили новые пьесы. Теперь юные актеры все чаще стали выступать перед взрослой аудиторией и даже получать за это вознаграждение хлебным пайком.
Случилось так, что в самое тяжелое время семья осталась без отца. Тамара была старшей сестрой. А быть старшей сестрой – это и приговор, и почти профессия, и уж, во всяком случае, обреченность тянуть за собой тех, кто слабее и младше. И главные роли в спектаклях Тамара отдавала младшей сестре Людмиле.
Нина Арбенина в «Маскараде», 1941 год
А потом, после трудовой школы второй степени, было поступление в мастерскую Форегера, спектакли у которого в ту пору ставили Эйзенштейн, Юткевич, Кторов. В мастерской много времени уделяли пластике, фантазировали на темы исторических и конструктивных танцев – актеры показывали, например, различные механизмы. В эффектном сером трико Макарова изображала трансмиссию. В соответствии с теорией психофизических действий на экзамене ей было поручено воспроизвести «гордость и презрение». Видимо, она вполне справилась с этим заданием – изогнутая бровь, высокий каблук, холодная улыбка: на некоторые время за ней закрепилось прозвище «американка». Такой Тамара и попала в «Чужой пиджак».
На вокзале ей встретился остроносый лысоватый человек с острыми глазами и усиками. Она уже знала его по фильмам Козинцева и Трауберга, где он исполнял самые невероятные роли: главаря притонов, фокусников, иностранца-индуса и прочее. Он прекрасно танцевал, умел убеждать, обладал напором
Через некоторое время Герасимов пригласил семнадцатилетнюю дебютантку в ресторан. Она распорядилась по-своему. Живя на Лиговке – самом шпанистом районе Ленинграда, – знала весь уголовный сброд. Нашла самый опасный шалман и, сговорившись с местными «авторитетами», решила устроить Герасимову своего рода проверку.
– Проверьте, только без мордобоя, – предупредила она.
Ребятишки обрадовались развлечению.
Вечером, поеживаясь от соседства всевозможной «урлаты», Сергей Аполлинариевич, старался выглядеть молодцом. Внезапно почувствовал на плече тяжелую, но отнюдь не пролетарскую руку и услышал недвусмысленный шепот: «Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал…» Фраер побледнел, но снял с плеча руку, улыбнулся своей спутнице. И остался на месте.
Спустя пару минут Макарова сама вывела его из шалмана.
А через месяц они поженились.
Так начинался полувековой союз одной из самых именитых пар советского кино.
В мастерской Форегера к тому времени наметился раскол. Герасимов уходил в режиссуру, чувствуя зыбкость актерской профессии. Макарова осталась ей верна, поступив в Ленинградский техникум сценических искусств. Много и без особого успеха снималась. Что скажут теперь названия таких фильмов: «Счастливый Кент», «Толедо», «Дезертир»?
Герасимов ставит «Двадцать два несчастья» с Жеймо и Кузьминой. В титрах фамилии Макаровой не найти. Они шли параллельными курсами, словно доказывая друг другу свою независимость. И только в четвертой, уже звуковой картине Герасимова «Люблю ли тебя?» Макарова в главной роли.
В одном из интервью он говорил о ней в тот период так: «В силу своего характера она не обнаруживала склонности к «переживаниям» ни на площадке, ни в жизни. Из нее трудно было выжать слезу. И всевозможные фантасмагории, которыми мы тогда увлекались, оставляли ее почти равнодушной – это была трезвая голова. Но именно благодаря своей трезвости она принимала мир таким, каков он есть…»
В то время, в самом конце двадцатых, на улице Бассейной, 60, в Ленинграде создалось что-то вроде коммуны – прообраз будущей школы Герасимова: актеры Жаков, Соболевский, Алейников, драматурги, операторы.
Рассказывали, что Петр Алейников без памяти был влюблен в Макарову.
В фильме «Учитель», 1939 год
– И что же, Петр Мартынович? – допытывались любопытные.
– Что, что! Не судьба, – говорил он со смесью иронии и грусти. Там же был Аполлинариевич! О Макаровой он вспоминал в не свойственных ему тонах восторженности и почтения. Тем более что вскоре она доказала свое право на звание актрисы, а не просто красивой жены оборотистого режиссера.
Настоящий успех пришел к актрисе после выхода фильма «Семеро смелых», в котором она сыграла единственную женскую роль – Женю Охрименко. «Комсомольск», «Учитель» и «Маскарад» сделали ее одной из звезд тогдашнего кино и если и не возвели в сонм великих, то, по крайней мере, приблизили к ним. В отличие от других венценосных пар (Орлова -Александров, Ладынина – Пырьев), Макарова снималась не только у мужа – достаточно вспомнить «Каменный цветок» Александра Птушко или «Первоклассницу» Ильи Фрэза – и порой с не меньшим успехом. Иногда в актерском пасьянсе Герасимова для нее вообще не находилось роли, как, например, в «Тихом Доне». Или же это была роль второго плана. В «Молодой гвардии» Макарова сыграла мать Олега Кошевого – небольшая по объему работа. Но, по воспоминаниям многих и многих, она никогда не позволяла себе никаких истерик: работа Герасимова была для нее вне обсуждений. К тому же обязывало звание педагога во ВГИКе.
Именно там начинались репетиции «Молодой гвардии». Друживший с Герасимовым Фадеев приносил на курс черновики, и те тут же шли в работу. Когда роман опубликовали, в студии киноактера уже шел спектакль со студийцами, о которых сразу заговорила Москва: Юматов, Гурзо, Тихонов, Мордюкова, Инна Макарова. Успех был оглушительный.
Инна Макарова. Марк Донской даже говорил мне, что спектакль был выше фильма. Не знаю. Помню эти репетиции. Ребята наши были в основном бедные, вечно голодные, и вот Тамара Федоровна приносила на репетицию бутерброды, горячий чай из дома. А перестали играть спектакль по моей вине. Да! Я выкобенивалась, как могла, за кулисами. Однажды сделала мостик, а Жора Юматов выжимал стойку на моем животе! Можете представить?
– С трудом!
– Вот у меня и хрупнула рука. Я, естественно, тут же заорала, что я доиграю. Подходит моя сцена в тюрьме. И актер, который играл немца, не зная о случившемся, дернул меня именно за эту руку. После спектакля Герасимов сказал: «Так тебе и надо» и… повез меня в больницу. А на меня напал нервный смех – видимо, от шока. Он закричал: «Да ты хоть не смейся, а то не поверят!» Приехали в Склифосовского – кости оказались целы. Но разрыв связок. К утру рука стала совсем черной. А ведь через месяц съемки!