Немирович-Данченко В.И. Господин пустыни

Пале­вая пустыня с синими тенями от нане­сен­ных саму­мом пес­ча­ных буг­ров. Все они, как волны в оке­ане, греб­нями в одну сто­рону. До боли всмат­ри­ва­ешься вдаль: не мельк­нет ли что, не ска­жется ли на этом мерт­вом про­сторе, хотя бы слу­чайно, жал­кая кра­ду­ща­яся жизнь. Нет, — все кру­гом и впе­реди и позади недвижно… Опа­ло­вое небо сле­пит. Солнце зали­вает этот уго­лок Сахары таким паля­щим огнем, что вода в козьих мехах сохнет.

Еще час назад на западе мере­щился сквозь тени при­зрач­ными очер­та­ни­ями чуть про­сту­па­ю­щий на этом зной­ном небе дро­жа­щий мираж Тафи­лета: четы­рех­уголь­ные мас­сив­ные про­фили его мече­тей, тяже­лые белые куполы и бес­чис­лен­ные сту­пени белых плос­ко­кро­вель­ных домов. Но теперь, когда, соби­рая послед­ние силы, огля­ды­ва­ешься, — уж ничего там не раз­ли­ча­ешь, кроме одно­об­раз­ных греб­ней пес­ча­ных волн. Хоть бы на одном из них заку­рился дым­ком взры­тый вет­ром песок!

Нет! Недви­жима и мол­ча­лива пустыня, и если бы не звонки нашего малень­кого кара­вана и не тихая песня араба рядом, я бы думал, что все замерло, ничто не дышит кругом…

За весь пер­вый мучи­тель­ный день я помню только белые кости вер­блю­дов, зло­ве­щей поло­сой наме­чав­шие нашу дорогу между пес­ча­ными буг­рами, да боль­шую серую змею, пере­пол­зав­шую путь… Только к вечеру в пес­ча­ных буг­рах пока­за­лись рас­ще­лив­ши­еся серые камни… На песке пока­за­лись мяг­кие следы… Вер­блюды втя­ги­вали в себя воз­дух, арабы ожили… Воз­дух так же жег и пла­ме­нел, но они при­выкли в Сахаре издали уга­ды­вать источник…

— Здесь ходят львы, — гово­рили они, — зна­чит, близко вода. “Гос­по­дин пустыни” не может жить без нее…

Так неда­леко от Тифа­лета, — всего один день пути, — и уже львы!

Мне, видев­шему их только в клет­ках зоо­ло­ги­че­ских садов и в дет­стве начи­тав­ше­муся о необык­но­вен­ных при­клю­че­ниях путе­ше­ствен­ни­ков, стали чудиться чуть не за каж­дым кам­нем их рыжие кос­ма­тые головы.

Сразу исчезло оце­пе­не­ние от этого изму­чив­шего меня своим зноем солнца. Даже голов­ную боль от мор­ской зыби вер­блю­жьего бега точно рукой сняло. В этом, пол­ном огня воз­духе все, каза­лось, дро­жало: и пес­ча­ные валы, и серо-жел­тые камни… И, вгля­ды­ва­ясь в уще­лья между сыпу­чими горами, я уже раз­ли­чал какие-то силуэты…

К источ­нику раньше нас подо­шел дру­гой караван.

— Как бы не выпили всей воды!

Та, кото­рая сохра­ни­лась в наших мехах, была горяча и загу­стела в про­тив­ную муть.

— Нет. Через час вода опять напол­нит выбо­ины… — отве­тили мне арабы.

Мая­чили бес­по­ря­дочно раз­бро­сан­ные тон­кие и тем­ные силу­эты вер­блю­дов. В несколь­ких местах чуть-чуть синели струйки дыма от кост­ров, пря­мые и строй­ные в непо­движ­ном воз­духе. И странно, — ни одной пальмы не было около.

— Отсюда их и не уви­деть… Они в тени тех вон скал.

Про­вод­ник на одном из камен­ных высту­пов зачем-то оста­но­вил наш кара­ван. Со мной был бинокль. Я взгля­нул в него, — дей­стви­тельно, под бурыми уте­сами высту­пили едва наме­чен­ные жал­кие дере­вья. Еще далее, на самом гребне гор­ных скал, что-то мельк­нуло и скры­лось. Высту­пило опять. Раз­би­лось на два мед­ленно сколь­зив­шие тела. Я ука­зал туда проводнику.

— Это — “гос­по­дин пустыни” с своей женой. Вер­блю­дов чуют…

В поле зре­ния бинокля чуть наме­ча­лась пара львов. Снизу кара­ван их не видел. Могу­чие хищ­ники зара­нее высмат­ри­вали добычу. Я пред­став­лял себе, как они судо­рожно и злобно цара­пают нака­лив­шийся камень, как бьют по нем хво­стами, как при­па­дают к земле, нюхая пах­нув­ший живьем и дымом воздух.

— Ночью не при­дется спать…

— Львы возь­мут или у них или у нас вер­блюда. Голодны. Иначе днем не пока­за­лись бы…

Отсюда шел кру­той спуск.

На одном из пово­ро­тов меня так и отбро­сило в сторону.

Вдруг с земли под­ня­лась длин­ная шея. К нам обер­ну­лась голова с пре­крас­ными стра­даль­че­скими гла­зами. Бро­шен­ный вер­блюд хотел под­няться на ноги. Сде­лал послед­нее уси­лие и всей своей тяже­стью рух­нул на песок, оку­тав­ший его золо­тым обла­ком… Перед­ние ноги были сло­маны. Нака­лив­ша­яся земля уже выпила горя­чую кровь из ран, и там, куда она про­ли­лась, только чер­нело… Должно быть, поскольз­нулся, упал… Наши вер­блюды про­хо­дили, осто­рожно и опас­ливо огля­ды­ва­ясь, ста­ра­лись дальше ото­дви­нуться от этой жертвы, бро­шен­ной пустыне. Только их головы на длин­ных шеях пово­ра­чи­ва­лись к ней, тяжело дыша вздра­ги­ва­ю­щими тон­кими ноздрями.

Когда мы почти мино­вали несчаст­ное живот­ное, оно вдруг жалобно и резко послало нам вслед длин­ный, мед­ли­тель­ный послед­ний крик. Еще живое, оно про­ща­лось с живыми…

— Так нельзя оста­вить его, — обра­тился я к переводчику.

— Что же ему стра­дать. Ведь тут каж­дое мгно­ве­ние невы­но­си­мая мука.

Тот пере­вел проводнику.

— Уми­ра­ю­щий вер­блюд спа­сет живых: львы почуют его скоро, и с них будет довольно и этой добычи. Этому бро­шен­ному недолго мучиться. Как только сядет солнце — львы будут здесь…

Дымки пас­ту­хов высту­пали яснее… Бес­по­ря­доч­ный шум бивака в пустыне уже доле­тал к нам стран­ными, гор­тан­ными и рез­кими, как пти­чий кле­кот, звуками.

Вечер пустыни. Солнце еще не село, — оно нестер­пимо свер­кает в оке­ане сле­пя­щего пла­мени, а по спа­лен­ному лицу Сахары уже бегут, колеб­лются и рас­тут стран­ные измен­чи­вые тени. В воз­духе еще не погасли искры томи­тель­ного дня, а воз­буж­ден­ное ухо уже ловит, если не самые звуки, то при­зраки, миражи звуков.

Чудится, будто откуда-то кра­дется чье-то дыха­ние: ковар­ное, под­стре­ка­ю­щее, сте­лю­ще­еся по земле. Чу… Издали доно­сится гроз­ное, власт­ное рыча­ние кос­ма­того зверя, не зна­ю­щего себе сопер­ника на всем этом просторе…

Ниже и ниже солнце… Настала ночь…

На укреп­лен­ных в подат­ли­вом песке жер­дях чер­ные кошмы. В их устьях огоньки пога­са­ю­щих костров.

Голоса под шатрами смолкли. Луна, гро­мад­ная, страш­ная даже, все обли­вала своим мер­ца­нием. Как глу­боко мол­чит пустыня! Даже рыча­ние львов не нару­шило этой тишины. В синем свете белели кости пав­ших верблюдов.

Чу, что это? Зала­яли собаки, пуг­ливо и тре­петно заби­лись на своих при­вя­зях уста­лые вер­блюды Один ворвался, и вдруг перед лун­ным пят­ном у входа в мой шатер обри­со­ва­лись его тон­кие, казав­ши­еся чер­ными ноги. Кто-то встал, под­хва­тил и отвел его. Зары­чало в дру­гой сто­роне, — и опять раз­да­лось трус­ли­вое тяв­ка­нье псов.

Где-то вспых­нул ого­нек, дру­гой. Никто уже не спал. Люди выпол­зали с ружьями. Как будто трес­нуло несколько круп­ных сучьев, раз­да­лись выстрелы, где-то далеко-далеко повто­рило их эхо бур­ных уте­сов. Еще раз… Арабы пугали львов: не спим-де — сторожим.

— Ты зна­ешь, как кра­дется лев? — гово­рил мне пере­вод­чик. — Я видел таких в лес­ной чаще у вод Аль-Могари. Ни листок не шевель­нется, ни сучок не сло­мится, а ведь они больше быков здесь. Он живо­том по земле пол­зет. Вытя­нет лапу, в корни вопьется и тянется впе­ред. Как дышит, и то его не слышно…