Почему Северная Корея – это не Советский Союз

Многим специалистам по Северной Корее приходилось сталкиваться с такой ситуацией: когда речь заходит о КНДР, обнаруживается, что собеседники исходят из того, что КНДР – это в общем такой Советский Союз в миниатюре. Мнение действительно распространенное и укорененное в массовом сознании. На практике же Северная Корея отличается от СССР примерно так, как ребенок отличается от своих родителей – то есть довольно существенно.

Прежде всего следует заметить, что о «вообще СССР» или «вообще КНДР» говорить довольно сложно, так как на протяжении своей истории обе страны менялись неоднократно, и каждый раз достаточно сильно. В истории СССР можно, например, условно выделить НЭП, провозглашенный еще до формального образования Советского Союза, сталинский период, оттепель, застой и перестройку.

Историю Северной Кореи также можно разделить на несколько периодов. Первый – советский (1945–1957), когда Северная Корея ориентировалась на СССР, а власти у представителя Москвы поначалу было куда больше, чем у Ким Ир Сена. Второй – переходный (1957–1967), когда КНДР скорее ориентировалась на Китай, а Ким Ир Сен стал политически независимым от Советского Союза. И третий, собственно кимовский период – период абсолютной диктатуры правящего семейства и утратившего любые рамки культа личности – начался в 1967 году и, в общем, длится до наших дней (хотя если говорить об экономике, то с конца девяностых КНДР явно вступила совсем в новый период).

Безусловно, эта классификация довольно условна – в отдельные периоды можно выделить и военное время (1941–1945 для СССР и 1950–1953 для КНДР), эпоху голода в Северной Корее (вторая половина 1990-х), – но достаточна для базового понимания различий. В большинстве случаев сравнения в материале указано, о какой эпохе идет речь.

Первая из особенностей северокорейской экономики кимирсеновских времен – это карточная система. В СССР она вводилась только в самые голодные времена с целью наладить хоть какое-то снабжение населения остатками продовольствия – и, соответственно, фраза «введут карточную систему» стала в СССР синонимом фразы «что-то страшное грядет».

В Северной Корее между тем ситуация противоположная: карточная система в стране существовала с конца 1950-х годов и со временем стала восприниматься большинством населения как норма. Во время голода второй половины 1990-х карточки перестали отовариваться и превратились в символ былой стабильности, так что для северокорейца фраза «введут карточную систему» стала синонимом фразы «все будет спокойно и стабильно по-прежнему».

Вторая особенность – то, что экономика КНДР была и в определенной степени остается паразитической, то есть рассчитанной на щедрые иностранные вливания, которые северокорейские дипломаты добывали в Москве, Пекине и других столицах. СССР же в отличие от Северной Кореи был страной-донором.

В-третьих, в Северной Корее с конца девяностых годов рынки играют гораздо большую роль, чем в СССР, – именно на рынках покупается и продается почти все, что есть в стране, и с рынками в той или иной степени связаны почти все граждане КНДР. Иными словами, если в КНДР Ким Ир Сена теневой сектор был гораздо меньше, чем в СССР, то при Ким Чен Ире он стал огромным.

В-четвертых, уровень жизни в СССР был гораздо выше, чем в Северной Корее, – даже средний житель бедной советской деревни при Брежневе был богаче сегодняшнего среднего пхеньянца: в столице КНДР даже электричества хронически не хватает. А уж Москва, в которой люди каждый день могли есть мясо, пусть и невысокого качества, с точки зрения северокорейца, была каким-то почти невозможным городом богачей.

Наконец, еще одна особенность экономики КНДР – это едва ли не самое либеральное в соцлагере отношение к иностранной валюте. Ее можно было ввозить, хранить и в определенных случаях расплачиваться ею (то есть тут КНДР была даже либеральнее не только СССР, но и большинства демократий, требующих расчетов в национальной валюте). Иностранцы, посещающие КНДР, должны по идее везде платить валютой (годится вообще любая). Представьте себе поляка, приехавшего в СССР и протягивающего злотые где-нибудь в булочной в Днепропетровске. А в КНДР это совершенно нормально.

Вызвана такая политика была тем, что в начале шестидесятых в Северную Корею переехало большое число этнических корейцев Японии, которые при этом продолжали получать деньги от своих родственников из Страны восходящего солнца. Для того чтобы эти их иены оседали в кармане государства, и был введен столь либеральный валютный режим.

Еще одна особенность КНДР, куда более ярко выраженная, чем в СССР, – это так называемая «жизнь в организации». Каждый северокореец, за исключением детей и заключенных, состоит в какой-нибудь организации. Этой организацией может быть Союз детей Кореи, Кимирсен-кимченирский союз молодежи (такое название организация носит с текущего года), Трудовая партия Кореи, Союз демократических женщин Кореи, профсоюз или Союз крестьян. Каждая организация проводит регулярные (не менее одного, а обычно два-три раза в неделю) собрания, на которых ее члены изучают идеи Вождей, а также занимаются критикой и самокритикой.

Кроме того, в СССР напрочь отсутствовала система «народных групп», которую КНДР унаследовала от колониальной эпохи. В отличие от организации, контролирующей человека по месту работы или учебы, народная группа контролирует его по месту жительства – например, организовывая людей на трудовые мобилизации. В обязанности народной группы входит и распределение некоторых товаров (включая, кстати, и газеты), а также контроль за передвижением населения. Поэтому при посещении родственников нужно обязательно отметиться у начальницы народной группы, а периодически в народных группах устраивают ночные проверки: после полуночи начальница группы в сопровождении полицейского патруля обходит вверенные ей дома и проверяет, нет ли в квартире посторонних лиц. В Советском Союзе же по месту жительства человек контролировался минимально, как шутили некоторые диссидентски настроенные граждане: «Советская власть заканчивается на пороге моей квартиры».

Помимо этого, в КНДР в отличие от СССР всегда с неусыпным вниманием относились и относятся к социальному происхождению человека. Если в СССР уже при позднем Сталине выходец из дворян не подвергался особой дискриминации, то в Северной Корее развилась целая система формальных статусов – сонбунов и кечхынов, – в зависимости от социального происхождения того или иного гражданина.

Наконец, Северная Корея – это, в общем, однонациональная страна, а в СССР наций и народов было еще больше, чем в современной России. Мононациональный характер КНДР создавал для Кимов соблазн удариться в национализм, но, несмотря на периодически раздающиеся в северокорейской пропаганде националистические, а порой и прямо расистские нотки, в целом она сосредоточена не на величии нации, а на величии Вождя.

Советский Союз был страной, где допускались исключения. Все дети должны были быть октябрятами и пионерами – но к детям священника это могло и не относиться. В позднем СССР всех юношей и девушек по идее полагалось брать в комсомол, но хулигану-рецидивисту, состоявшему на учете в детской комнате милиции, могли спокойно отказать в членстве. На выборах допускались голоса против, и если на общесоюзном уровне это ни на что не влияло (Политбюро утверждало сообщение ТАСС о результатах выборов еще до их проведения), то на самом низовом уровне, типа комсомольской первички, какие-то предложения руководства могли даже и провалить. В колхозах состояли почти все, но отдельные единоличники сумели просуществовать до конца советской власти. Наконец, хотя элита общества почти целиком состояла из членов КПСС, бывали и исключения – даже академик (если он не был гуманитарием, конечно) мог не состоять в партии.

В Северной Корее ничего этого нет. В Детсоюзе и Кимирсен-кимченирском союзе молодежи должны состоять все дети (кроме самых маленьких) и вся молодежь (за исключением заключенных концлагерей, но об этом далее). То, что в СССР бывало и по-другому, произвело неизгладимое впечатление на одну северянку, с которой удалось пообщаться в Пхеньяне: как это, гражданин социалистической страны – и не состоит в одной из организаций!

Вся без исключения северокорейская элита состоит в партии, что привело к тому, что в отличие от КПСС вступление в Трудовую партию Кореи вообще не воспринимается как выражение верности режиму. Это просто важная бюрократическая процедура, делающая тебя гражданином с расширенными правами.

И, наконец, с начала 1960-х на выборах покончено с голосованием против. Граждане КНДР могут голосовать только за, без единого исключения.

Одним из важнейших политических достоинств Советского Союза по сравнению с КНДР было то, что он не был монархией. У Ленина, как известно, детей не было, а у Сталина, к большому счастью для всех нас, отношения с детьми были довольно сложными. В результате Василий Иосифович Сталин, например, так и остался простым генерал-лейтенантом авиации, а великим продолжателем дела Ленина – Сталина ему было стать не суждено. Результат – XX съезд КПСС и стократное (если судить по сокращению числа политзаключенных) снижение уровня репрессивности Советского государства.

Ким Ир Сен между тем, назначив наследником своего сына, практически обеспечил преемственность своего политического курса. В результате, несмотря на очень существенные изменения экономической структуры страны, в социальном и политическом аспекте КНДР остается такой же страной, какой она была при позднем Ким Ир Сене.

В СССР в армии обычно служили два, а на флоте три года. Бывали периоды, когда государство продляло срок службы по призыву, и тем, кому совсем не повезло, приходилось служить и по шесть лет.

Северная Корея и в области военной службы своим примером доказала, что советским гражданам повезло. Шесть лет? Мало. У нас, в КНДР, будут служить десять. Или вообще 13, как было с 1996 по 2003 год. А с 2015 года в армию стали призывать и женщин – в обязательном порядке, правда, на меньший, чем у мужчин, срок (3–6 лет против 10 лет).

Тем не менее отношение населения к военной службе в Северной Корее было совсем не таким, как в СССР, где от службы рядовым значительная часть потенциальных призывников (особенно из числа горожан) хотела бы откосить. В КНДР, особенно при Ким Ир Сене, народ в армию шел более чем охотно.

Причин тут несколько. Во-первых, для человека с не очень хорошим сонбуном и кечхыном служба в армии была чуть ли не единственным путем, чтобы поднять свой социальный статус, а также вступить в партию. Во-вторых, в современной КНДР для того, чтобы стать офицером, ты должен перед поступлением в училище сначала отслужить в рядовом составе, так что для тех, кто задумывается о военной карьере, служба рядовым – ее первый этап. В-третьих, для людей из бедных слоев армейская служба выглядит вполне привлекательно. Кормят, так что с голоду не умрешь; форму выдают, так что одежду покупать не надо; селят в казарме и по ночам никаких проверок от «народных групп» тоже нет, можно спать спокойно. А там – и членом партии станешь, может, в мелкие начальники выбьешься. Почему бы и не послужить? Вот люди и шли.

Главным идеологическим отличием КНДР от СССР является ее фактический отказ от построения коммунизма. Отличие это самое фундаментальное, ведь в построении коммунистической утопии заключался весь смысл существования СССР. В Северной Корее между тем в последние десятилетия слово «коммунизм» вообще исчезло из политической риторики, а смысл существования государства заключается в поддержании статус-кво под руководством Вождя.

Что же до культа личности, то это, наверное, самая известная особенность Северной Кореи: после 1967 года в КНДР культ личности достиг таких высот, что по сравнению с ним культ Сталина выглядел весьма умеренным, а культ Брежнева вообще несуществующим. Портрет Вождя в каждом доме на специально отведенной для этого стене (ничего другого туда вешать нельзя), обязательная цитата из него в любых текстах, кроме самых коротких, изучение официальной биографии Вождя начиная с детского сада отдельным предметом, специальный жирный шрифт для имен Вождя, и приказ всем его тезкам сменить имена, – ничего этого СССР не знал.

В СССР ситуация со свободой передвижения была куда лучше, чем в КНДР: если киевлянин, допустим, хотел поехать в Таллин, то он садился на поезд и ехал, никакого «разрешения на въезд в Эстонскую ССР» получать было не нужно. Были, конечно, приграничные районы и закрытые города, но по большей части в СССР можно было перемещаться вполне свободно. В Северной Корее между тем (тоже с 1967 года) разрешение нужно получать даже для поездки в соседний уезд, а для поездки в приграничные районы, а также в Пхеньян и другие города с особым статусом нужно особое разрешение, которое получить куда сложнее. Справедливости ради следует отметить, что для жителей столицы и приграничных регионов система допускает куда большую свободу, но без разрешения по всей стране не могут ездить и они.

В отношении с выездом за границу в СССР тоже ситуация была полиберальнее. Советский гражданин – особенно член КПСС – в принципе мог рассчитывать выбраться в турпоездку в другую страну соцлагеря, а те, у кого были особенно хорошие связи, даже и в капиталистические. В КНДР же выезды на границу не по делу и не на заработки – дело исключительное, доступное только верхушке элиты и богатейшим предпринимателям за большую взятку (за паспорт и выездную визу).

В отношении доступа к информации между СССР и КНДР разница была примерно такая же, как между, например, СССР и Великобританией. Во-первых, газета «Правда» даже при Сталине была несравнимо честнее и интереснее, чем «Нодон синмун» после 1967 года, а уж с брежневской «Правдой», а тем более с «Известиями» и сравнивать нельзя – тут тебе и критика мелких и средних чиновников, и сообщения об отдельных недостатках внутри страны, и многое такое, за что в Северной Корее в лучшем случае ссылают в лагерь, а в худшем – казнят.

В СССР без особых проблем можно было купить литературу стран соцлагеря. Как знают читатели, особой популярностью пользовалась литература, изданная в Польской Народной Республике, а некоторые интеллигенты читали иностранную литературу в польском переводе, ведь в ПНР цензура была слабее, чем в СССР. В больших городах были в свободной продаже и газеты коммунистических партий капиталистических стран, а по специальному соглашению с Великобританией, США и ФРГ издавались британский журнал «Англия», американский «Америка» и западногерманский «Гутен Таг» с неполитическим содержанием. Много интересного можно было почерпнуть и из старых книг, продававшихся у букинистов, об этом свидетельствует и то, что указания о необходимости цензуры букинистических магазинов отдавались партийным начальством неоднократно, но большого успеха не возымели.

Наконец, даже официозная пресса сильно различалась в тональности, и граждане СССР в шестидесятые хорошо понимали разницу между, например, либеральным «Новым миром» и сталинистским «Октябрем».

В Северной Корее ничего этого нет. Изданная за границей художественная и общественно-политическая литература запрещена, книги, изданные в СССР и других соцстранах, изъяты из библиотек в ходе «урегулирования печатной продукции» в конце 1960-х. Доступны технические справочники, небольшим тиражом выходит мировая классика в переводе и иногда какая-то современная литература (например, если подаренный Вождю японский роман ему понравился, он может дать указание разрешить читать этот роман и простым гражданам) – вот, собственно, и все. Конечно, никаких оттенков, полутонов и разницы между «Нодон синмун» и другими газетами нет вообще: все одинаково истово поддерживают генеральную линию.

Понятное дело, что уровень культуры и искусства в Северной Корее, мягко говоря, уступал советскому. И если при Ким Чен Ире в КНДР появились нормальные картины и довольно неплохая музыка, то из всех северокорейских фильмов не тошнотворными являются разве что небольшое число фильмов на историческую тематику, а уж то, что в КНДР называют «романами», может вызвать живой интерес только у жителей домов с печным отоплением.

Наверное, здесь читатели ждут совсем страшных рассказов, но начать стоит как раз с того, в чем КНДР отличается от сталинского СССР в лучшую сторону, – совсем случайных посадок в Северной Корее, кажется, почти или даже совсем нет. То есть, чтобы вот просто взяли человека и дали 10 лет ни за что – такого там обычно нет, какое-то правонарушение все же надо совершить.

Другое дело, что таким правонарушением может считаться, например, прослушивание иностранного радио (до двух лет трудовой колонии; если слушал от пяти и более раз, то до пяти лет лагерей). Пересказ анекдотов про Вождя – скорее всего, повод для того, чтобы дать пожизненное, а уж если у тебя из рук выпал портрет Ким Ир Сена и ударился о землю, то, с большой вероятностью, придется попрощаться с жизнью: конечно, в КНДР с ее возникновения существует и широко применяется смертная казнь (в истории СССР был короткий период, когда смертной казни не было, – 1947–1950 годы).

В отношении же уголовной преступности ситуация при Ким Ир Сене была очень хорошей: ведь преступность – это тоже один из видов деятельности, не одобряемой государством, а любая такая деятельность при Киме-старшем пресекалась на корню. В результате даже после кризиса 1990-х ситуация с преступностью в КНДР остается лучше, чем можно было ожидать: боятся все, включая и многих потенциальных грабителей и убийц.

Северокорейская система концлагерей тоже довольно сильно отличается от советской, несмотря на то, что создавалось под руководством Пак Хак Се – советского корейца, бывшего сотрудника НКВД, который до своего приезда в Северную Корею был известен всем как Николай Игнатьевич Пан. В отличие от сталинского ГУЛАГа, где политических и уголовников содержали вместе, в КНДР «политический заключенный» и «уголовник» – это два разных статуса, и содержат эти два разряда заключенных в разных лагерях. При этом подобием ГУЛАГа являются как раз лагеря для уголовников, порядки в которых удивительно похожи на те, что были в СССР, а самые страшные лагеря для политических – исторически просто поселения для ссыльных, которые со временем эволюционировали в жуткие каторжные лагеря, где, как и раньше у ссыльных, срок заключения – пожизненный и куда отправляет не суд, а госбезопасность.

В СССР отношение государства к религии было довольно негативным, но степень этой негативности сильно варьировалась в зависимости от исторической эпохи. В целом чем больше СССР осознавал себя родиной мирового пролетариата и государством, строящим новый мир, тем хуже жилось верующим, священникам, монахам и муллам, и наоборот – чем больше советское руководство напирало на то, что СССР – продолжатель исторической России со своими традициями, тем больше вольностей дозволялось в отношении религии.

В КНДР все было по-другому. С экспортом идей чучхе дела обстояли плохо – не в последнюю очередь потому, что сами эти «идеи» целиком и полностью укладывались в одно предложение. Экспансионистские планы КНДР были ограничены желанием при удобном случае аннексировать Юг (попытка была предпринята в 1950–1953 годах и потерпела неудачу). В целом же КНДР позиционировала себя именно как национальное корейское государство, но, несмотря на это, отношение как к традиционным корейским религиям, так и к христианству оставалось крайне негативным. В стране было создано несколько структур, которые по идее должны были объединять всех верующих, но на практике эти структуры были декоративными и существовали только для пропаганды, рассчитанной на иностранную аудиторию. В отношении же настоящих верующих политика была проста. Буддист? В лагерь. Христианин? В лагерь. Еще и имеешь наглость распространять Библию? К стенке!

Христианство, впрочем, еще со времен Римской империи показало свою способность к выживанию в условиях жесткого гнета, так что даже и в Северной Корее есть свое небольшое христианское подполье, по мере сил и крайне осторожно ведущее миссионерскую деятельность.

Понятно, что в силу вышеназванных причин у жителей СССР и КНДР сформировался определенный образ друг друга. Для советских граждан (в той мере, в какой они интересовались заграницей) Северная Корея выглядела трагикомичной пародией на окружающую их советскую действительность, причем пародией очень смешной – по крайней мере до того момента, когда осознавалось, что Северная Корея – настоящая страна, а не фантазия авторов журнала «Корея», и что миллионы людей вынуждены жить в такой атмосфере всю свою жизнь.

Для северокорейцев же СССР был примерно тем же, чем для советской интеллигенции брежневских времен была социалистическая Польша, – то есть страна, в которой правят коммунисты, но которая при этом свободнее, интереснее, зажиточнее и, говоря начистоту, лучше, чем наша. Поэтому Советский Союз в Северной Корее был популярен практически всегда, и в определенной степени это позитивное отношение проецируется и на современную Россию.